ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Настал час мулухийи[6] и жареных кур, полейте их ядом, о жители дома!

И снова принимается петь.

Адхам огорченно вздохнул. «Всякий раз, как я сижу один в сумерках, является этот шайтан Идрис, разжигает свой oгонь, кривляется и нарушает мое одиночество». В это время в дверях хижины показалась Умейма, и Адхам понял, что она все еще не ложилась спать. Беременность, бедность и тяжелая работа вконец замучили бедняжку. Кротким голосом Умейма спросила:

— Ты еще не ложишься?

— Дай хоть часок посидеть спокойно, раздраженно ответил Адхам. Тебе завтра рано вставать, ты так нуждаешься в oтдыхе…

— В одиночестве я вновь становлюсь, или почти становлюсь, господином — смотрю на небо и вспоминаю былые дни.

— Ах, если бы мне удалось встретить твоего отца, когда он выходит из дома или возвращается туда. Я бросилась бы к его ногам и умоляла бы о прощении.

— Сколько раз я тебе говорил, брось эти мысли. Таким путем мы не вернем его благосклонность.

Помолчав немного, Умейма тихо прошептала:

— Я думаю о судьбе того, кто у меня под сердцем.

— И я думаю о нем, хотя сам превратился в грязное животное.

— Ты лучший из людей!

— Я уже не человек, — грустно усмехнулся Адхам. — Как животное, я забочусь лишь о пропитании.

— Не печалься. Очень многие люди начинали как ты, а потом добивались благополучия, становились владельцами лавок и домов.

— Бьюсь об заклад, что беременность повлияла на твой рассудок!

Но Умейма не унималась:

— Ты станешь важным человеком, и ребенок наш вырастет в довольстве.

Адхам развел руками — женщине не докажешь — и спросил с насмешкой:

— Как же я этого достигну, с помощью бузы или гашиша?

— Трудом, Адхам.

С негодованием он возразил:

— Труд ради куска хлеба — проклятие из проклятий. В саду я жил по— настоящему, у меня не было других дел, кроме как играть на свирели да любоваться небом. А сегодня я всего лишь животное. С утра до вечера я толкаю перед собой тележку ради несчастной лепешки, которую я сжую вечером, чтобы к утру в теле моем было достаточно сил. Работа ради хлеба — худшее из проклятий. Истинная жизнь — в Большом доме, там, где не нужно работать ради пропитания, где царят радость, красота и довольство.

Внезапно раздался голос Идриса:

— Ты прав, Адхам, труд — это проклятие, унижение, к которому мы не привыкли. Разве я не предлагал тебе стать на мою сторону?

Обернувшись на звук голоса, Адхам увидел совсем близко от себя очертания Идрисовой фигуры. Негодяй подкрался незаметно в темноте и подслушал весь разговор, а теперь, видите ли, даже принял в нем участие. Адхам очень рассердился.

— Возвращайся в свою хижину, — сказал он Идрису. Но тот с притворной серьезностью продолжал:

— Я согласен с тобой в том, что труд — проклятие, несовместимое с достоинством человека.

— Но ты призываешь меня жить мошенничеством, а это худшее проклятие, это грязь.

— Если труд — проклятие, а мошенничество — грязь, то как же быть?

Адхам не пожелал отвечать и умолк. Не дождавшись ответа, Идрис заговорил сам:

— Может быть, ты хочешь есть свой хлеб, не трудясь? Но это неизбежно означает жить за счет других!

Адхам упорно молчал.

— Или ты хочешь, — продолжал допытываться Идрис, — жить в праздности, иметь кусок хлеба и чтобы при этом никто не страдал? — И отвратительно ухмыльнувшись, заключил: — В этом-то вся загадка, сын рабыни. Тут на него напустилась Умейма:

— Возвращайся в свою хижину и загадывай загадки шайтану.

Жена Идриса Наргис громко позвала мужа, и он пошел к себе, напевая: «Чудеса, о Господи, чудеса…» Умейма умоляюще обратилась к мужу:

— Не связывайся с ним, прошу тебя.

— Он свалился неожиданно мне на голову, и я не заметил, откуда он взялся.

Некоторое время оба молчали, находя в молчании успокоение своим взволнованным чувствам. Потом Умейма тихо заговорила:

— Сердце вещает мне, что из хижины нашей я сделаю дом, подобный тому, откуда мы изгнаны. В нем будет все — и сад, и соловьи. Наш сын обретет в нем и покой, и радость.

Адхам поднялся с земли. На лице его блуждала невидимая в темноте улыбка. Отряхивая песок с галабеи, он вдруг сказал, передразнивая самого себя:

«Вот огурцы! Свежие, сладкие, слаще сахара!» А пот течет по моей спине, а мальчишки забавляются, потешаясь надо мной. Каждый день я сбиваю ноги в кровь ради нескольких жалких миллимов…

Он вошел в хижину, Умейма последовала за ним, говоря:

— Ничего, придет и к нам день радости и отдохновения.

— Если бы ты надрывалась, как я, у тебя не осталось бы времени мечтать.

И каждый из них улегся на свой набитый соломой тюфяк. Умейма тихонько воскликнула:

— Неужели Господь не может превратить нашу хижину в дом, подобный тому, откуда мы изгнаны?! Адхам, зевая, отозвался:

— У меня одна надежда — вернуться когда-нибудь в Большой дом.

Он зевнул еще громче и заключил:

— А труд — проклятие! Жена шепотом возразила:

— Может быть, от этого проклятия есть лишь одно спасение — труд.

12

Однажды ночью Адхама разбудили тяжелые вздохи. Еще не проснувшись окончательно, различил он страдальческие всхлипывания Умеймы: «Ох, спина! Ох, живот!» Он сел на постели, стараясь разглядеть в темноте жену, потом сказал:

— Последние дни у тебя все время так: схватит, а потом отпускает. Зажги-ка свечку.

— Зажги сам, — ответила она со стоном, — на этот раз не отпустит.

Он встал, нащупывая свечу среди кухонной утвари. Зажег ее, укрепил на таблийе[7] и увидел, что Умейма сидит на своей подстилке, опершись на руки, и стонет. Голова ее была запрокинута, и дышала она с трудом. Встревоженный, он сказал:

— Тебе каждый раз так кажется, когда ты чувствуешь боль.

— Нет, — ответила она, сморщив лицо, — я уверена, что на этот раз серьезно.

Он помог ей пододвинуться поближе к стене, чтобы опереться о нее спиной, и сказал:

— Похоже, срок твой наступил. Потерпи, пока я схожу в Гамалийю, приведу повитуху.

— Иди и не беспокойся обо мне. Который сейчас час? Адхам высунул голову наружу, поднял глаза к небу:

— Заря уже близко. Не бойся, я быстро обернусь.

И скорым шагом направился в Гамалийю. Вернулся он еще до того, как рассвело, ведя за руку — чтобы не оступилась — старую повитуху. Подходя к хижине, они услышали разрывающий тишину крик Умеймы. Сердце Адхама затрепетало, он ускорил шаг, повитуха еле за ним поспевала. Войдя в хижину, она скинула свою малайю[8] и со смехом обратилась к Умейме:

— Вот радость-то! Потерпи немного, и станет тебе легко.

— Как ты? — спросил Адхам жену.

— Я, наверное, умру от боли, — ответила она, стеная. — Все тело мое разрывается, кости трещат. Не оставляй меня.

Но повитуха приказала Адхаму ожидать снаружи. Он вышел из хижины и заметил невдалеке тень. Еще не узнав, он догадался, кто это. В груди у него защемило. Идрис же с притворной заботой спросил:

— Еще не родила? Бедняжка. Моя жена, как ты знаешь, тоже недавно все это перенесла. Боль скоро пройдет, и ты получишь свою долю из рук судьбы, как я получил Хинд. Она прелестная девочка, только мочится и плачет не переставая. Потерпи.

— Все в руках божьих, — неохотно отозвался Адхам. Идрис коротко усмехнулся и спросил:

— Ты привел ей повитуху из Гамалийи?

— Да.

— Противная баба. Жадная. Я тоже ее приводил, но она слишком много запросила за свои услуги, и я ее прогнал. Теперь каждый раз, как я прохожу мимо ее дома, она осыпает меня проклятиями.

— Не следует так обращаться с людьми, — проговорил после некоторого колебания Адхам.

— О сын знатных родителей, твой отец научил меня обращаться с людьми грубо и жестоко.

Раздался громкий крик Умеймы. Казалось, боль раздирает ей внутренности. Не отвечая Идрису, Адхам поспешил к хижине, с тревогой прокричал в дверь: «Крепись!» И Идрис громким голосом повторил за ним:

вернуться

6

Мулухийя — огородное растение, из которого варят похлебку.

вернуться

7

Таблийя — низенький круглый столик.

вернуться

8

Малайя — покрывало, традиционная женская одежда.

11
{"b":"18365","o":1}
ЛитРес представляет: бестселлеры месяца
Искусство жить просто. Как избавиться от лишнего и обогатить свою жизнь
Михаил Задорнов. Шеф, гуру, незвезда…
Чужая путеводная звезда
Корпорация «Русская Америка». Форпост на Миссисипи
Суд Линча. История грандиозной судебной баталии, уничтожившей Ку-клукс-клан
Макбет
Ждите неожиданного