ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Нагиб Махфуз

Вор и собаки

I

И вот он опять на воле. Пыль, нестерпимая жара и духота. Его не ждал никто – разве что старый голубой костюм и ботинки на каучуке. Жизнь возвращается, и все дальше отодвигаются глухие тюремные ворота, за которыми таинственный мир отчаяния и горечи… Все те же обожженные солнцем улицы, бешеный бег машин, бесконечная сутолока уличной толпы, неподвижные фигуры сидящих на корточках людей, те же дома, лавки… И ни одной улыбки. Он один. Он потерял многое. Четыре года, самые лучшие, самые дорогие, пропали даром. Ну ничего, еще немного, и он предстанет перед ними и предъявит свой счет. Пора дать волю гневу. Пора заставить подлецов трястись от страха и сорвать с Измены гнусную маску. Набавия Илеш… Было два имени, стало одно. Каким– то он будет для вас, этот день? Думали, тюремные ворота захлопнулись за мной навеки. А теперь сидите, выжидаете… Но я не дам заманить себя в ловушку. Я выберу момент и обрушусь на вас как рок…

Сана… Когда думаешь о ней, забываешь о жаре, о пыли, о ненависти и обо всей этой дряни, и нежность наполняет душу, и она становится чистой и ясной, как воздух после освежающего дождя. Что знает малышка о своем отце? Не больше, чем эта улица, прохожие, раскаленный воздух. А он долгие четыре года не забывал о ней ни на миг. Наверно, выросла. Интересно, какая она теперь? Удастся ли ему повидаться с ней с глазу на глаз, чтобы никто не помешал до конца насладиться завоеванной радостью?

А Измена? Опять эта проклятая мысль. Призови на помощь всю свою хитрость. Ты умел терпеть там, за решеткой. Сумей же теперь хорошо ударить. Ты будешь юрким, как угорь, внезапным, как коршун, упорным, как мышь, что точит каменную стену, стремительным, как пуля…

Интересно, как он меня встретит? Как посмотрит мне в глаза? Забыл, Илеш, что было время, когда ты, как собака, лизал мои сапоги? Не я ли поставил тебя на ноги? Ведь ты окурки подбирал, а я сделал из тебя человека… Да и не только ты забыл… Забыла и она, эта женщина, выросшая в зловонной грязи, имя которой – Измена… И среди всей этой мерзости одна ты улыбаешься мне, Сана… Еще немного, и я узнаю радость встречи с тобой. Вот только пройду эту улицу с темными арками, дорогу былых развлечений, ведущую в никуда… Ненавижу… Винные лавки закрыты. Остались только заговорщики-переулки, размеренные удары каблуков по тротуару-змее, визгливая брань трамвайных колес. И крики, резкие, как вонь прогнивших овощей… Ненавижу… Окна домов, полных соблазна, даже когда в них нечего взять. Хмурые, потрескавшиеся стены и странный переулок Сайрафи – злосчастное место, где вор попался в западню и его в мгновение ока скрутили по рукам и ногам. Предатели, будь они прокляты… Вот здесь облава, как удав, сжимала свои кольца, чтобы задушить тебя, когда ты зазевался. А еще годом раньше по этому переулку ты нее мешок муки к празднику, а она шла впереди и держала на руках запеленатую Сану. Какое было время! Даже не верится. Праздник и любовь, дочь и преступление – все они в памяти рядом, как буквы в строчке.

Показались высокие минареты, мечети, проплыла по небу верхушка крепости. Улица влилась в площадь. Под палящими лучами зелень сада кажется особенно яркой. А вот и ветерок, сухой и все-таки живительный, несмотря на зной. Площадь у крепости. Сколько м учительных воспоминаний с ней связано. Как пылает лицо. Надо успокоиться. Надо охладить этот внутренний жар и казаться спокойным, даже добродушным, чтобы как следует сыграть свою роль.

Он перешел через площадь и двинулся к улице Сиккат аль-Имам, где в самом конце, на перекрестке, стоит трехэтажный дом. Так, небольшой визит вежливости. Сейчас они узнают, что он приберег для встречи. Запомни все хорошенько. И эти лавки, и выглядывающие из них головы – перепуганные мыши!

Сзади его окликнули:

– Саид Махран! Какими судьбами?

Он остановился. Окликнувший догнал его, протянул руку. Поздоровались, улыбнулись. Так. Значит, у гадюки нашлись дружки. Терпение. Еще немного, и все прояснится. А ты, Илеш, небось подглядываешь сейчас из-за занавески, как баба.

– Привет, Баяза… А из соседних лавок уже выбегают люди, и все горячее становятся приветствия. И вот он уже окружен толпой. И все приятели его врага, это ясно. И все наперебой орут:

– Слава тебе Господи, цел и невредим…

– Радость-то какая!

– Я же говорил – в День революции выпустят. Он испытующе оглядел их узкими рыжими глазами.

– Премного благодарен… Баяза хлопнул его по плечу.

– Пошли выпьем шербету!

– Потом, на обратном пути… Голос его был спокоен.

– На обратном пути? Один из толпы, задрав голову и глядя на окно третьего этажа, заорал:

– Эй, Илеш!.. Слышишь, Илеш?.. Спустись-ка поздравить Саида Махрана…

Мог бы и не предупреждать, вонючка. Ведь не ночью же я пришел. И знал, что вы меня ждали.

– Так, говоришь, на обратном пути? – снова спросил Баяза.

– Да, кое-какие старые счеты… Баяза нахмурился.

– Это с кем же?

– Ты, может, забыл, что я все-таки отец и что у Илеша моя дочь?

– Верно, но на то есть закон. Он вас и рассудит.

– Лучше договориться по-доброму,– сказал другой. А третий примирительно добавил:

– Как-никак ты ведь только из тюрьмы… Послушался бы совета…

Он почувствовал, как все в нем закипает, но сдержался.

– А я затем и пришел, чтобы поговорить по-доброму… Окно на третьем этаже распахнулось, и из него выглянул Илеш. Запрокинутые головы застыли в напряженном ожидании. Но, прежде чем было произнесено хоть слово, из двери дома вывалился широкоплечий верзила в полосатой галабее и тяжелых ботинках, какие носят в полиции. Саид узнал Хасабаллу, легавого, и прикинулся удивленным:

– Как, и ты здесь? Но ведь я же и вправду пришел, чтобы решить все добром. Стоило ли так беспокоиться?

Легавый подошел к нему и быстро, с профессиональной ловкостью обшарил карманы, пощупал, нет ли чего за пазухой.

– Цыц, ворюга… Зачем пожаловал?

– Пришел договориться насчет дочери…

– С таким, как ты, только и договариваться! – А вот представь себе! Ради дочери…

– В суд обращайся…

– Пойду и в суд, когда ничего не останется…

– Пусти его, – крикнул Илеш сверху.– Пусть войдет!

Всех собери, трус. Ну что ж, посмотрим, надежна ли твоя крепость. Ничего, придет и мой час, и тогда не помогут тебе ни легавый, ни толстые стены.

Вошли в комнату и расселись – кто на диване, кто в креслах. Легавый сел рядом с Саидом, теребя четки. Открыли окна, и в комнату ворвались свет и мухи. На голубом ковре чернели прожженные дыры. На стене большой портрет – Илеш стоит, опираясь на тяжелую трость. А вот и он сам – огромная бочка в просторной галабее, широкое лицо, тяжелый мясистый нос с переломанным хрящом, квадратная челюсть нависла над двойным подбородком, – прикидываясь спокойным, протянул руку.

– Ну поздравляю…

Воцарилось тягостное молчание. Тревожными стали взгляды. Илеш заговорил первым:

– Что было, то быльем поросло. Подумаешь, великое дело! Случаются вещи и похуже. Ну, были друзьями, а потом разошлись… И вообще, в своем позоре каждый виноват сам…

Саид следил за ним горящим взором. Мускулистый, поджарый, он в этот миг походил на тигра, который вот-вот кинется на слона.

– Вот именно, в своем позоре каждый виноват сам…– повторил он.

И разом впились в него глаза. Руки легавого, перебиравшие четки, настороженно застыли. И Саид поспешно добавил.

– Да нет, в общем-то, ты прав. Я во всем с тобой согласен!

– Хватит ходить вокруг да около,– раздраженно перебил легавый.– Ты о деле говори!

– О деле? – Саид слабо усмехнулся.– С какого же дела начнем?

– С какого начнем, тем и кончим. Одно у тебя здесь дело – дочка твоя.

А жена, а деньги мои, паршивый пес? Ну погодите, погодите… Гляди мне в глаза. Ничтожество, жалкий слизняк, жук навозный… Горе тому, кто пляшет под дудку бабы. Но пусть они думают, что он согласен. Он кивнул. Один из подлипал сказал:

1
{"b":"18367","o":1}