ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Рабы Microsoft
Главная тайна Библии. Смерть и жизнь после смерти в христианстве
Неприкаянные души
Закончи то, что начал. Как доводить дела до конца
Дочь того самого Джойса
Последний борт на Одессу
Кремлевская школа переговоров
Милые обманщицы. Соучастницы
Молочные волосы
A
A

Достоевский услышал, вышел из кабинета, спросил обычным глуховатым голосом:

– Кто там, Аня?

– Не всё ли равно? – довольно раздражённо ответила Анна Григорьевна. – Незнакомец какой-то.

И дальше – тише:

– Кто вы такой, сударь?

– Бывший студент… Медик.

– А по какому делу?

– Поговорить мне нужно. О деле поговорить.

Достоевский расслышал. Уловил в слове «дело» подспудный смысл, попросил:

– Аня, пусть войдёт, – и вернулся в кабинет.

Сел на диван, опустил плечи, обхватил руками колено. Потом спохватился – пересел к письменному столу.

Вошёл молодой человек в очочках, с рыжеватыми кудрями.

Достоевскому его вид не понравился. Нахмурился:

– Если вы о моих романах поговорить пришли, то, извините, не ко времени. Да и охоты особой у меня сейчас нет спорить…

– А почему вы решили, что я пришёл непременно спорить? – слегка задыхаясь от волнения, спросил бывший студент. – Нет-с. Я пришёл к вам потому, что мне не к кому больше идти.

Достоевский сначала чуть было не вспыхнул: издёвка послышалась. «Не к кому больше идти», «Некуда больше идти», – слова Мармеладова из «Преступления и наказания». Однако сдержался.

Сказал, набивая папиросу табаком с помощью специальной машинки:

– Сейчас многим не к кому больше идти… Но почему нужно идти непременно ко мне? Повторяю: у меня сегодня нет настроения.

– Не из-за казни ли Дубровина? – тихо спросил молодой человек.

Достоевский бросил папиросу. Всё же это наглость, однако.

– Да! И из-за казни! А вам что за дело?

– А мне есть дело. Прямое дело…

Незнакомец сделал шаг вперёд и прошептал:

– Это я стрелял в генерала Дрентельна.

Достоевский в изумлении оглядел «студента».

– Вы, кажется, сумасшедший. Или какой-то шутник, только я не понимаю ваших шуток…

– Ни то, ни другое. А только я действительно тот, кто в Дрентельна стрелял.

Достоевский ещё раз окинул его взором – колючим, недобрым. Кашлянул:

– Ну, так идите в полицию.

И вздрогнул, услышав в ответ:

– А я уже был в полиции. Вернее, у жандармов…

Достоевский молча поднялся, вышел из-за стола – маленький, сутулый. Глянул исподлобья:

– Что вам угодно?

– Чтобы вы выслушали меня.

– Вы шпион? Провокатор?

– Нет… Хотя, наверное, могу показаться таким.

Достоевский постоял, на лице отражалось сомнение.

– Но я-то тут при чём? – наконец спросил он полушёпотом и почему-то оглянулся на дверь; дверь была плотно закрыта.

– Фёдор Михайлович! Выслушайте только… Я могу вам и имя своё настоящее назвать. Паспорт-то у меня выписан на чужое имя, и вскоре, видимо, жандармы примутся меня искать. Они мне немного сроку дали – сбежать из Питера, скрыться. А после искать обещали…

Достоевский понуро опустил плечи, вздохнул, вернулся за стол. Пригласил ворчливо:

– Садитесь вот на стул. Для посетителей. Говорите. Но, Бога ради, покороче. И яснее: для чего вы ко мне-то явились?

Мирский сел, придвинув стул к столу. Теперь его бледное красивое лицо с юношеской бородкой попадало в круг света настольной, под зелёным абажуром, лампы.

– Ну, так слушайте же…

* * *

Достоевский выслушал молча. Поднял на Мирского выцветшие глаза, набил новую папиросу.

– Я вам верю… Но если вы читали то, что я пишу… То должны знать моё отношение к нигилятине… и в особенности к бесам, которые готовы кровь пролить…

– Да, – криво усмехнулся Мирский. – Читал кое-что. Роман «Бесы». Здорово написано. Да только не вся правда в нём. И бесы-то, они не такие. Убийцы? Ах, если бы так просто!.. Впрочем, для вас я, наверное, один из этих бесов. Только если я бес, то не совсем настоящий…

Мирский замолчал.

Достоевский курил, пил остывший крепкий чай.

– И вот ещё что, – сказал, снова взглянув в бледное лицо Мирского. – Вы ведь и меня под удар подставляете…

Мирский сразу понял:

– Не беспокойтесь, Фёдор Михайлович. Я тёртый нелегал: никто не видел, как я сюда шёл; вошёл с чёрного хода, и на лестнице, кроме кухарки, не встретил никого. Она на меня и не глянула: дом большой, комнаты сдаются…

Достоевский докурил папиросу, тут же начал набивать следующую.

– Всё, что вы мне рассказали, необходимо записать. Словам у нас верят мало, а вот с бумагой со времён царя Петра обращаются почтительно.

Мирский подумал.

– Что ж, если нужно… Об одном лишь прошу: фамилию мою либо изменить, либо не упоминать вовсе. У меня мама…

Федор Михайлович закашлялся, вскочил, пробежался по кабинету.

– «Мама!» – повторил он дрогнувшим голосом. – А вы о ней думали, когда в бесы-то подались? Нет! Вы о счастии народном думали. И додумались, что для этого счастья необходимо кровь пролить… Да вы понимаете ли, что это значит: кровь пролить?

Мирский тоже поднялся. Молчал.

– Кровь себе разрешить – это всё; порог, за которым – бездна. И одна кровь другую притягивает! Чуть не каждую неделю в России взрывают, стреляют, режут кинжалами… Во имя чего? Во имя голой идеи! Потому, что народа-то, за счастие которого вы будто бы сражаетесь, вы не знаете, и знать не можете! Это просто умственный вывих какой-то…

Он посмотрел на Мирского и продолжал:

– А аресты? Сколько людей после каждого вашего «дела» в кутузку попадают? И сколько среди них совершенно ни в чём не повинных?.. Сколько?

Мирский дрогнул, поправил очки. Достоевский передохнул, снова сел.

– Вот вы о маме сказали… А надо ещё о детях вспомнить. Она-то, мама, что о вас, своём дитяти, думает? Террористы героями себя считают, но ведь после каждого их выстрела – кровавые следы и слёзы. За вами сироты на свете остаются. Дети вам вослед смотрят, – и не тревожат они совесть-то вашу? Не снятся вам в кошмарах?.. Или умственная идея позволяет и через детей переступить?..

Мирский, по-прежнему стоя, тихо ответил:

– Фёдор Михайлович! Зачем вы мне всё это говорите? Если бы я не понял, в какой клоаке оказался, к вам бы не пришёл. Я решил уже: на каторгу пойду, только бы в этом заговоре больше не участвовать. Но ведь не допустят они, чтоб я в живых-то остался… Застрелят при аресте, как братьев Ивичевичей в Киеве, на Жилянской улице…

– Вот видите… – Достоевский покосился на Мирского. – Одна кровь другую притянула. А заговор… Да существует ли он? Только из ваших слов это следует. Доказательств никаких. Что ж, по-вашему, мне цесаревичу написать? Дескать, вашего батюшку убить хотят… То-то будет новость для него!

Мирский внезапно склонился к столу, опершись о край столешницы обеими руками с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

– А вот цесаревичу-то как раз писать и не надо…

– То есть? – вскинул глаза Достоевский.

Мирский внятно прошептал:

– А вот то и есть…

У Достоевского внезапно искривилось лицо, задёргалась щека.

– Что вы такое говорите?

– Я знаю… Я долго думал. Не может быть, чтобы Дрентельн действовал сам по себе. Слишком многие люди замешаны. И не мелочь, не агенты, – эти что, они приказы выполняют. А приказы-то отдаёт кто-то. И Дрентельну – тоже…

И, внезапно:

– Простите, Фёдор Михайлович, час поздний. Патрули на улицах. Проводите меня до дверей, пожалуйста, чтобы слуг не будить…

Достоевский поднялся, обошёл вокруг стола.

– Куда же вы теперь?

– Поеду на юг. В Киев, Одессу… Там друзья. Спрячут покуда… А уж дальше – как Бог даст.

Фёдор Михайлович накинул пальто, отомкнул дверь чёрного хода, спустился вниз и открыл дверь на улицу. Тронул Мирского за рукав:

– Вы вот что… Вы револьвер-то лучше мне отдайте. Вам спокойнее будет…

На лицо Мирского падал жёлтый свет фонаря; лицо его внезапно исказилось; он отшатнулся, прошептал почти в ужасе:

– Как же… как же вы про револьвер-то догадались?

Достоевский зябко повёл плечами, – с улицы тянул сквозняк, – кашлянул:

– Да я и не догадывался. Предположил только. Ведь револьвер этот – единственная улика. Она и спасти вас может, и погубить. Не могли же вы так просто от него избавиться, выбросить в прорубь, например… Вот я и предположил, что вы его с собою носите.

33
{"b":"1837","o":1}
ЛитРес представляет: бестселлеры месяца
Личные границы. Как их устанавливать и отстаивать
Затмение
Ведьмы. Запретная магия
Выбери себя!
Что такое лагом. Шведские рецепты счастливой жизни
Прыжок над пропастью
Анонс для киллера
Актеры затонувшего театра