ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Русь сидящая
Свой, чужой, родной
Удочеряя Америку
Черный человек
Звезда Напасть
Дети судного Часа
Клан
Кремль 2222. Покровское-Стрешнево
Струны волшебства. Книга первая. Страшные сказки закрытого королевства

Вот каковы твои ощущения, когда летишь через пустыню на быстроногом коне или дромадере 41. Нет никаких помех, ничто не мешает, лишь земля, уходящая назад и служащая больше опорой, чем каким-то препятствием, все время с тобой. Глаз не останавливается на дороге, он видит только горизонт, который ведет себя, как видимая, но не ощущаемая вечность. Посмотришь вверх, где между блистающими небесными светилами зажигается все больше и больше новых сверкающих звезд, пока взгляд перестает вовсе различать их по отдельности. А когда зрительный нерв устанет от этой изначальности и беспредельности и поднятые от восхищения веки наконец опустятся, то оказываешься в своей собственной внутренней бесконечности, и явятся к тебе удивительные мысли и идеи: возникнут предчувствия, не объяснимые словами, проносятся перед мысленным взором ощущения, которые в отдельности воспринять невозможно, поскольку они создают бесконечные, единые волны, с которыми вместе паришь все дальше и дальше, все глубже и глубже в изумительные, счастливые мечты о неуловимой, но вездесущей любви, о которой человек, несмотря на обилие слов всех сущих языков и говоров, может сказать, только бессильно запинаясь… Бог… Бог… Бог!..

Кто бы мог дать мне волшебное перо, из которого можно извлечь самые точные и выразительные слова для описания проникающих в человеческую душу впечатлений от предпринятой нами ночной поездки по пустыне. От сверкающих звезд небосвода к душе и сознанию нисходит одобрение: да, ты избрал единственно правильную долю, и ее у тебя никому не отобрать! Однако утерявший своего Бога едет только через пески и пески и опять по пескам; он не замечает ничего, кроме песка; он слышит часами его шуршание под копытами своей лошади, и перед ним все вновь и вновь расстилается печальная пустынная глушь, в которой нет ничего, кроме песка. Вот так же точно и в пустой глубине его существа царствует суровая пустыня, безнадежный, мертвый песок, не дающий прорасти ни стебельку, ни корешку жизни. Такому несчастному ничего не остается делать, ничего другого, кроме как молиться Богу.

Неужели это правда? И ему остается только молиться?

Я не заметил, что давно уже скачу впереди своего отряда, опустив поводья и тихо, безмолвно обращаясь в молитвах к Богу. Внезапно голос Олд Уоббла вернул меня к реальности:

— Сэр, что с вами? Неужели вы молитесь?

Слова его прозвучали иронично, и я не ответил на этот вызов.

— Возьмите поводья! — продолжал он. — Если при таком галопе ваша лошадь остановится, вы рискуете сломать себе шею!

У меня появилось такое чувство, как будто после долгой жажды у меня вырывают только что полученную чашу с водой, чтобы налить туда горчайшего сока алоэ.

— Что вам до моей шеи! — ответил я сердито.

— Вообще-то ничего, это верно; но, поскольку мы все здесь зависим друг от друга, мне совсем не безразлично, что вы в любое мгновение можете сломать себе шею.

— Не беспокойтесь обо мне; я ее не сломаю!

— Это вполне могло случиться. При таком лихом и быстром галопе поводья обычно не кладут на шею лошади!

— Уж не хотите ли вы поучить меня верховой езде?

— Нисколько, я знаю, что вы не нуждаетесь в учителе. Но я никогда еще не видел, что всадник скачет, сложив руки, как будто под ним не конь, а стул, на котором молятся или жалуются. Вот что было с вами, мистер Шеттерхэнд.

— Стул, на котором молятся или жалуются? Как вы пришли к такому обобщению?

— Таково мое мнение, сэр.

— Так, значит, молитва и жалоба для вас одно и то же?

— Да!

— Послушайте, шутка не слишком вам удалась.

— Шутка? Что вы, я серьезно говорю.

— Не может быть! Разве найдется на свете человек, который не может не отличить молитву от жалобы и причитания?

— Я — такой человек!

Тогда я резко повернулся к нему и спросил:

— А вы что, часто и подолгу молитесь?

— Нет.

— Ну хотя бы иногда вы делали это?

— Тоже нет.

— Вообще никогда?

— Никогда! — И он с гордостью кивнул головой.

— О Боже, не верю!

— Мне все равно, верите вы или нет, но я еще никогда не молился.

— Но в молодости, когда были ребенком?

— Тоже нет.

— Разве у вас не было отца, который рассказывал вам о Боге?

— Нет.

— И матери не было, которая складывала бы вам руки для молитвы?

— Не было.

— Сестры тоже не было, которая бы научила вас хотя бы коротенькой детской молитве?

— Не было.

— Очень печально, бесконечно горько! На Божьей земле, оказывается, есть человек, который прожил более девяноста лет и за столь долгое время ни одного разу не помолился! Тысячи людей могли бы меня уверять в этом, но я бы никогда им не поверил. Нет, я не могу в это поверить, сэр.

— Ну, если я вам говорю об этом, можете не сомневаться в верности моих слов.

— Я не могу не сомневаться!

— Но я-то, как видите, спокоен. Не понимаю, зачем вам так волноваться из-за того, что по существу, не имеет никакого значения?

— Не имеет значения? Неужели для вас это действительно так, мистер Каттер?

— Абсолютно!

— Ужасно!

— Хау! Не думал я, что вы такой святоша!

— Святоша? Я вовсе не святоша, если вы имеете в виду то, что под этим словом понимают неверующие.

— Я подразумеваю как раз то самое. А разве я неверующий? Хм!

— Именно. Вы ведь считаете себя независимым от воли Бога!

— Послушайте, не сердитесь так, мистер Шеттерхэнд! Я же джентльмен. И я всегда делаю то, что считаю правильным, а кроме того, не хочу, чтобы меня считали безбожником!

— Но мне так кажется!

— Значит, вы действительно не шутите?

— Нет. Вы всегда делали только то, что сами считали правильным. Значит, вы всегда были своим собственным законодателем и судьей. А разве нет таких законов, которые стояли бы над вашим своеволием?

— Хм! Пожалуй, законы Соединенных Штатов, по которым я живу.

— И больше никаких?

— Нет.

— А разве нет этических, религиозных, божеских законов?

— Для меня нет. Я родился — это факт. И таким, какой я есть, — это второй факт. Другим я быть не могу — это третий факт. Значит, я совершенно не виноват в том, каков я есть и что я делаю, — это главный факт. Все прочее — вздор и нелепость.

— Послушайте, мистер Каттер, ваша логика хромает на обе ноги!

— Пусть она хромает, сэр! Я вошел в жизнь, не спросив разрешения, и, черт меня возьми, если я с этого света стал бы спрашивать у кого-нибудь на это разрешения! Мне для этого не нужны ни религия, ни Бог.

При этих его словах у меня возникло такое чувство, как будто кто-то водит по моей спине куском льда. За несколько минут до этого я думал о путешествии через пустыню неверующего человека, и вот теперь вижу это наяву! Этот старик, стоящий, быть может, в двух шагах от своей могилы, богохульствует, как молодой вертопрах.

— Так вы, значит, не верите в Бога? — спросил я его почти дрожащим голосом.

— Нет.

— В Спасителя?

— Нет.

— В загробную жизнь?

— Нет.

— В высшее счастье, в проклятие, которое вечно?

— Не приходит на ум! Чем мне может помочь такая вера?

Что мне было делать, слушая эти слова: печалиться или возмущаться? Я не знал, но вдруг какая-то сверхъестественная сила заставила меня прямо с моей лошади положить ему на плечо руку и сказать:

— Послушайте, мистер Каттер, я должен выразить вам свое сочувствие, которое проявляю я по отношению далеко не к каждому человеку; мне страшно за вас! Однако я попробую вам доказать, что вы находитесь на ложном пути.

— Что это значит? Неужели вы хотите меня учить?

— Да.

— Тому, что вы называете религией?

— Именно.

— Спасибо, большое спасибо! Увольте! Даже одна попытка этого меня оскорбляет. Вы же только что слышали, что и как я думаю. С такими словами а, тем более, поучениями ко мне лучше не обращаться, потому что я слишком стар и достаточно умен для этого. Я привел вам несколько фактов. Красноречие на меня не действует. Единственным доказательством для меня является факт, и больше ничего.

вернуться

41

Дромадер — одногорбый верблюд.

70
{"b":"18384","o":1}