ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Плейлист смерти
Одиссея голоса. Связь между ДНК, способностью мыслить и общаться: путь длиной в 5 миллионов лет
Кровь, кремний и чужие
Четыре года спустя
Тени прошлого
Управление бизнесом по методикам спецназа. Советы снайпера, ставшего генеральным директором
Сердце бури
Великий русский
Эволюция: Битва за Утопию. Книга псионика
Содержание  
A
A

1

– Терпи! Терпи. Держись. «Вертушка» летит. Скоро уже.

Старший сержант Конов по-детски всхлипывал, охал, на каждом ударе сердца вздрагивал всем телом, глаза бессмысленно смотрели в небо. Конов держал руку на распоротом минным осколком животе, на красно-розовом клубке кишок.

Забрав у Конова из подсумка рожки, он пополз по искромсанной минами и гранатами лысине холма к краю. Он лег рядом с ефрейтором Хатько, уткнувшимся лицом в землю. Спина Хатько была забросана комьями земли.

Хоть и неглубоко, но Хатько успел вкопаться до атаки. На сооруженный ефрейтором бруствер он положил ствол «калаша», выглянул, проскочил глазами по сектору. И дал очередь на блеснувший внизу металл.

Теперь ползком к другому краю. Очередь оттуда. Вынудить их снова начать минный обстрел. Оттянуть новую атаку. Пока на нее не решаются, потому как думают, что нас несколько. Когда поймут, что я один…

«Эргэдэшек» две. Делить будем честно: одну им под ноги, другую себе на грудь.

Утюжа животом короткую травку высотки, оглянулся. Конов перестал всхлипывать и вздрагивать…

Ночь билась в висках. Огни дома напротив издевались над ним своим мещанским равнодушием к тому, что происходило и происходит за тысячу километров от них. Олег затушил сигарету. Отнес пепельницу к столу, поставил ее на тетрадный лист, на фиолетовые строчки записки: «Я больше не могу. Ухожу. Извини. Кира».

Детей у них не было.

Олег наклонил над большой белой пиалой заварной чайник. Из носика выкатились две капли. Он зажег газ, поставил на огонь чайник с водой. Отвел створку настенного кухонного шкафчика. Снял с полки металлическую коробку, сковырнул крышку с наклеенной поверх белых на красном фоне горошин бумажкой, на которой было выведено рукой жены «для чая». Крупные черные листы едва закрывали дно. На один раз. Если бы знать, купил бы по дороге. Он же не знал, что у них заканчивается заварка, он был далеко, был в Москве. Придется сходить в ларек. Одеться и сходить.

Водку нельзя. Доктора сказали – вернутся ТЕ БОЛИ. Когда одно, одно, одно желание еще живет посреди лопающегося кошмара – броситься под поезд, чтобы отсечь этот ад.

Что у него осталось?

Сигареты, чай, работа… Работа… Думать о работе. Работа. Например, ладно, голубятню на территории части размещать нельзя. Хотя причина ерундовая дескать, зеки быстро освоят голубиную почту.

Вспомнилось, сколько безвинных божьих тварей гибло в боях. Перед глазами встали исклеванные вороньем туши коров. А вам приходилось добивать выстрелом в ухо раненую лошадь, чтоб не мучилась? А собаки? Идущие впереди солдат по минным полям и подрывающиеся на пехотных минах добродушные псы… Забыл поставить вопрос о собачьем питомнике. Постаревших овчарок усыпляют, а разве они виноваты? Ведь верой и правдой лямку тянули.

Я начну перемены. Хватит с ними деликатничать. Брать за горло, только так. Как с жирными тыловыми прапорами, с ними можно разговаривать только кулаками в челюсть.

Они не принимают меня всерьез. За гастролера держат. Думают, я к ним заехал на час, попрыгаю, покривляюсь и покачу дальше. Главное, переждать, задурить мне голову, обделывая за спиной свои делишки. Ведь какие-то делишки они обделывают, это как пить дать!

А ворье вообще считает себя неуязвимым. Какой-нибудь Шрамов сейчас болтает всем, что Родионов – комедиант и пустозвон.

Сидит на нарах, жрет колбасу под водку, подсмеивается и болтает. Ну дескать, грозился полковник, стращал, а я – гляди, зеки! – я сижу королем, свесив ноги с нар, и где ваш полковник? Ничего он со мной не сделает.

Зазвенели ложки в стаканах, солонка покатилась по клеенке, пока не стукнула об стенку. Олег потер ушибленный об столешницу кулак. Глаз попал на записку. Олег выдернул ее из-под пепельницы, скомкал, встал, бросил бумажный ком в помойное ведро, накрыл ведро крышкой, задвинул дверцу тумбочки, в которой держали ведро.

Я вам устрою тюремную сказку! Ты, Шрамов, говорил, что никто ничего не мог поделать с уголовными порядками. Врешь.

Олег смахнул со стола в ладонь просыпавшуюся соль. Вытряс в раковину, отряхнул руку, включил воду.

Порядок в части зависит от командиров. Даже сегодня среди армейской нищеты и развала есть части, в которых солдат накормлен, боевая подготовка на высоте, офицеры с семьями устроены. Если командир не дает подчиненным воровать, отлынивать, запускать себя и распускать сопли, а командованию, что поставлено над ним самим, не дает покоя законными требованиями, то часть не разъест ржа. Скулить только не надо и опускать руки.

Ты увидишь, Шрамов, чей порядок одолеет. И ты поймешь, где твое законное место.

Олег вытер руки полотенцем с вышивкой по краям. Кира вышивала…

Вы все и ты, Шрамов! Будем чистить Авгиевы конюшни. Сверху донизу. Снизу доверху.

На плите закипал чайник…

2

Чем-то непривычным пахло сегодня в каморке под лестницей, чем-то злым и резким, как нашатырь, что пробивало табачную завесу из дымков «Кэмела» и «Союз-Аполлона».

– Его опекает солидняк.

Обсуждали зама по воспитательной.

– Его крепко ведут. За историю с Кораблевым ему должны были голову отвинтить на месте. Другому бы и меньшее не простили. А тут ишь как верхи вывернули – замполит решительный и крутой. Все растерялись, а он спас ситуацию. Начальник СИЗО Холмогоров развел в «Углах» бардак, распустил персонал, из-за его наплевательского отношения к службе и стали возможны… и так далее. Вот, дескать, такого бы, как Родионов, поставить верховодить «Углами».

Один выговорился, заговорил другой:

– Солидняк… Не за ним одним стоит солидняк. Представь себе такую ситуацию. Начинается уставщина, за которую так ратует замполит. От имени зама в «Углах» ставят прописанный инструкциями, уложениями и уставами порядок. Именем зама заключенных лишают их маленьких радостей. Особо, конечно, пострадают живущие сейчас припеваючи. А кто живет в СИЗО припеваючи? Вот-вот, богатые люди, люди со связями на воле. У некоторых связи на воле такие, что губернатор позавидует. Один Туташхия чего стоит. И вот их всех в общие, в духоту, к туберкулезникам, по карцерам, на рыбный суп. Тут же задергаются ниточки, зазвонят колокольчики, а потом вдарят колокола. Зам же не въедет в тему, решит, что его самого и его покровителей забоялись и выслуживаются. А там, где палка даже чересчур перегнется… Ну не все ему и показывать будут. Он же не везде успеет. А вообще, он должен нам только подыгрывать. Вот увидишь, двух дней не пройдет, как отзовут замполита к чертям, вернут в окопы. Его солидняк будет бит козырным солидняком. – Рука двигавшего речь стала мять торчащую из кармана газетку «Аномалия», до донышка набитую байками, как лихо спасают безнадежно больных страдальцев.

– Жалко, что через Шрама удавить Чеченца не вышло. С уставщиной получится муторнее. Но головная боль пройдет. Чем так воняет в этой кладовке? Крыс, что ли, морили?..

– А что клиенты? Говорил им, что мы за задержку готовы цену скостить? Облажались потому как малость.

– Не успел. Они решили, что нам простой тариф без интереса и мы с умыслом тормозим, цену набавляем. И теперь согласны получить хоть чучелом, хоть башней на серебряном блюде со всеми ценовыми накрутками. Лишь бы работу выполнили,

– Первые в городе, кто соблазнился чучелом. У нас по камерам случайно таксидермиста нету? – спросил начальник СИЗО Холмогоров.

Глава четырнадцатая

ГНИДА

Пахан такую речь ей говорит:
«У нас, жулья, суровые законы,
И по законам этим мы живем,
А если Колька честь свою уронит,
Мы ширмача попробуем пером!»
А в этот день на Беломорканале
Шнипа решила марануть порча,
И рано утром зорькою бубновой
Не стало больше Кольки-ширмача…
38
{"b":"18391","o":1}