ЛитМир - Электронная Библиотека

— Извини, — сказала она. — Извини, если рассердила тебя. Я сама не сержусь, по большей части, но и не печалюсь, и может быть, это тоже часть той причины, по которой я говорю тебе «до свидания». Мы поговорили о том, что у нас было, и мы даже не повысили голоса и не выказали никаких признаков волнения. Ни музыки, ни поэзии, даже в конце.

— Поэзии, — фыркнул Квентин.

— Для меня это кое-что значит, — сказала Клер спокойно. — Но я сказала то, что думала о благодарности и о друзьях. Я надеюсь, мы ими останемся. Я только не хочу, чтобы мы были любовниками.

— Ты высказала это чрезвычайно ясно. — Он направился к двери. — А что насчет оставшихся четырех дизайнов?

— Конечно, Квентин, ради Бога, ты их, конечно, получишь. Я даже не понимаю, как ты можешь такое спрашивать. Я принесу их тебе в течение нескольких дней.

Он кивнул:

— Знаешь, Клер, был момент, когда я готов был с тобою спорить. Но эти детские разговоры о правилах и радости и неожиданности и… что там было еще? Ах, да, чуткости. Они тебе нужны, потому что ты хочешь сказок. Но мужчина и женщина сходятся не поэтому. Конечно, я кое-чего ожидал от тебя, да ведь и ты от меня тоже. Мы все ищем того, кого мы хотим, а когда находим людей по себе, то хватаем их, прежде чем они исчезнут. Я думал, что нашел такого человека в тебе. Я ошибся. Ты будешь об этом сожалеть, и ты это знаешь. А я не даю людям второго шанса. — Он развернулся и вышел.

Клер услышала, как открылась и захлопнулась входная дверь. Она стояла у своего кресла и вслушивалась в тишину. Библиотека казалась опустевшей, как будто по ней прошла буря и унесла все за собой. На мгновение она снова ощутила объятие Квентина, его крепкое, твердое тело — такую защиту от всего непредсказуемого. Но у меня по-прежнему есть деньги, подумала Клер: он был как ее богатство — защитой и безопасностью. Но они остались, и никакой другой защиты мне не нужно.

В затихшей пустоте библиотеки она ощутила медленную волну сожаления. Но, достигнув пика, она тут же начала спадать. Она оглядела комнату и постепенно снова стала видеть ее знакомой и привычной. Она вернулась к своим обычным размерам — книги ярко сияли соблазнительными цветами и названиями, мебель приобрела свои нормальные пропорции. Свет сиял. Клер стояла в центре комнаты, на твердом полу и восточном ковре под ногами, и еще раз ощутила, что все это — ее.

Я буду скучать по нему, подумала она. Он занимал так много места в моей жизни. Но я рада, что он ушел.

ГЛАВА 14

— Где мама? — спросила Эмма, спускаясь к завтраку. — Она что, всю ночь…

— Нет. — Сказала Ханна жестко. — У нее был ужин с Алексом, кстати, и когда она вернулась…

— Она ужинала с Алексом?

— Да, и очень мило провела время, но только недолгое, потому что торопилась домой работать. И когда она вернулась, то пошла наверх к себе в мастерскую и проработала несколько часов, а потом мы попили чаю и поговорили. Ты пришла очень поздно.

— Знаю. Бриксу нравится, когда поздно. А где она?

— Понесла свои эскизы Эйгеру в лабораторию. Она закончила весь проект, работала вчера весь день прямо до ужина, и потом еще до часу. Я никогда еще не видела, чтобы кто-то так усердно трудился, чтобы закончить работу и избавиться от нее. — Ханна поставила кастрюлю с овсянкой перед Эммой, приправила ее корицей и сахаром, и долила молока. — Ешь. Никаких отговорок. Она и с хозяином тоже все закончила.

Эмма подняла глаза, и расширила их:

— С Квентином? Она больше не будет с ним встречаться?

— Именно так. Это случилось позапрошлым вечером. Эмма тебе надо пойти в постель.

— Почему? — поинтересовалась девушка. Ханна села напротив нее:

. — У тебя глаза красные и опухшие, от недостатка сна или от чего-то, не знаю, чего, у тебя дрожат руки, и ты бледна как привидение. Ты истощена, и можешь подхватить грипп или простуду, или еще что-нибудь, поэтому ты должна отправиться в постель, а я буду носить тебе чай и суп. Почему бы тебе не пойти прямо сейчас? Эмма затрясла головой:

— Я просто немного устала. Мне еще много чего надо сделать сегодня.

— Что это? Ты сказала, что больше съемок они не проводят, тогда что ты еще должна?

— Надо купить кое-что к Рождеству. Я еще ни разу не была в магазине.

— Можешь заняться этим и завтра. Впереди еще несколько дней.

Эмма упрямо сидела, уставившись на нетронутую овсянку.

— Что, мама и вправду с ним порвала?

— Да. Ты можешь спросить ее саму, когда она вернется.

— Навсегда?

— Конечно, навсегда. К чему проходить через подобную неприятность дважды? — Ханна поглядела, как Эмма уставилась на овсянку. — Слушай, я понимаю, что овсянка не лучшее средство от мрачности. Я обещаю приготовить на ленч что-нибудь повеселее. Сделать тебе пиццу?

Эмма покачала головой, но улыбнулась:

— Я просто не очень голодна, Ханна… Ничего не поделаешь.

— У меня тоже было время, когда я не могла есть, — сказала Ханна задумчиво. — Это было после того, как умерла дочка, и требовалось слишком много сил, чтобы что-то делать.

Эмма подняла глаза:

— Ты никогда мне не рассказывала, как она умерла.

— Об этом тяжело говорить. Но может быть, сейчас как раз подходящее время. Ее звали Ариэль — я тебе говорила?

— Да, — сказала Эмма. — Славное имя.

— Она была славным ребенком. Милая, с рыжими волосами, почти как у тебя, и коричневыми глазами с длинными ресницами и премилой улыбкой. Мы жили с моей матерью в маленьком пенсильванском городке — об этом я тебе рассказывала. Мне с матерью удалось купить домик, где было достаточно для нас троих места. Мы спали в одной комнате, а Ариэль в другой — она выходила окнами на восток и по утрам солнце ласкало девочку лучами, и она просыпалась от этого каждый день. Она всегда счастливо просыпалась, первым делом целовала меня, и говорила, как меня любит. Больше всего, говорила она. Она любила меня больше всего. Люди дерутся друг с другом за деньги и власть, и славу, но это плохая замена тому, что у нас было.

Эмма взяла в рот немного овсянки: ложка застыла у нее в руке:

— И что с ней случилось?

— Однажды в декабре, когда ей было восемь, мы с матерью взяли ее в Нью-Йорк на «Щелкунчика». Ариэль нравился балет. Мы доехали на автобусе до маленького отеля, поели во всех маленьких ресторанчиках, которые могли себе позволить, и посмотрели балет. Ариэль была так взволнована, что могла только сказать: «Я так счастлива, так счастлива».

Ханна помолчала.

— Я все еще могу слышать это, ее голос так ясно звучит, и ощущаю ее ручку в своей руке, когда мы шли пешком к нашему отелю после балета. Она сказала, что хочет стать балериной и танцевать в «Щелкунчике» и «Спящей красавице» и сказала, что уже разучила несколько па. Она сказала: «Стой здесь, я тебе покажу». Она вырвала ручку и прошла немного по тротуару в сторону, сделала пируэт и попыталась встать на цыпочки. Мы обе смеялись. Так счастливо, счастливо. А затем… все это случилось. Как будто смерч прошел и унес ее с собой. Водитель разогнался — говорили, что он шел на шестидесяти милях в час по сорок второй улице, можешь себе представить? — и потерял управление, машину выбросило на тротуар и… она сбила Ариэль.

— О, нет. — Эмма закрыла лицо руками. — Нет, нет, нет. — Она так ясно увидела это: несущаяся машина, рухнувшее тело… Через минуту она опомнилась, обошла стол, села рядом с Ханной и обняла ее. — Это так ужасно, Ханна.

— Это было сорок семь лет назад, в этом месяце ровно, — сказала Ханна. — И мне все еще больно. Я держала ее на руках, целовала и звала, звала снова и снова, но Ариэль меня не слышала. И глаза ее были раскрыты, но она меня не видела. Я прижала ее к себе крепче, чтобы согреть, так, как делала, когда она была совсем маленькой. Повсюду на ней была кровь, и на мне тоже, и я знала, что у нее сломаны кости, я чувствовала их, когда взяла ее на руки. Доктора позже сказали, что она умерла мгновенно. Я думаю, что была за нее рада, потому что это значит, она не мучилась.

81
{"b":"18398","o":1}