ЛитМир - Электронная Библиотека

Он широко улыбался, лицо повеселело, он весь расслабился, но в этом веселье была какая-то фальшивинка, и Эмма поглядела на него пристально, пытаясь разобрать, что же он чувствует на самом деле. И заметила, что руки у него все еще в карманах, и по-прежнему сжаты, а в глазах нет вовсе никакого выражения, они были тупы, как будто он вообще ее не видел, как будто рассчитывал некий план, не включавший ее, в который она и никогда не будет включена. По ней пробежал холодок, она сжала голые руки, словно внезапно похолодало. — Давай, надевай куртку, — сказал Брикс снова с радостным видом. — У нас впереди еще целая ночь.

Эмма поднялась на ноги. Как бы я хотела остаться дома, подумала она. Как бы я хотела побыть одна. Но она не могла. Брикс никогда не поймет, и воспримет это не в ее пользу. Я уже разозлила его сегодня, подумала она, направляясь к одежному шкафу. Сделать это снова — плохая мысль. Она повернулась, и Брикс взял ее куртку и держал, пока она не заскользнула внутрь. Тогда он обнял ее сзади, и сжал:

— Ты меня — любишь? — спросил он прямо в ухо.

— Ты же знаешь, что люблю, — прошептала Эмма.

— Ну тогда нам не о чем беспокоиться, правда? А теперь пошли, моя маленькая радость, пока они не вылакали всю выпивку.

ГЛАВА 15

Театр оказался длинным и узким зданием, переделанным кинотеатром в Гринвич Виллидж, а сиденья то оседали, то выпячивались, то кололи пружинами неосторожные задницы. Но на премьеру он был заполнен весь.

Обозреватель «Нью-Йорк Тайме» сидел в третьем ряду, выглядел довольным и делал пометки, а Клер решила, что пьеса — самая лучшая, которую она только видела.

— Интересно, подумала бы я, что она хороша, если бы театр был роскошней? — спросила она Алекса в антракте. Они стояли в маленьком закутке переполненного народом фойе.

— Надеюсь, что да, — сказал он, улыбаясь. — Я признаю, что вся обстановка заставляет думать о каком-то стихийном бедствии, и поэтому остается только изумляться, как им удается играть, но они были бы хороши в любом месте. И кстати, были: большинство их постановок шли на Бродвее. И ансамбль известен своей театральной школой — дюжина или больше теле — и кинозвезд, которых ты видишь сейчас, из этой компании.

Подошла группка людей, и Алекс представил их Клер.

— Ну как в нашей маленькой семье? — спросил один из них Алекса.

Он улыбнулся:

— Так же мило, как и тебе — для всех нас это замечательный вечер.

Когда они отошли, он сказал Клер:

— Мы все вкладываем деньги в эту компанию: они — гораздо больше, чем я, но для нас для всех это становится семьей.

— А какая-то выручка с этого бывает? — спросила Клер.

— Никогда. Мы счастливы, что они не разоряются. Обычно каждый год большие недостачи, но всегда мы можем как-то это восполнить ежегодным сбором пожертвований. Большинство маленьких театров не приносят прибыли, сама понимаешь — они не могут ставить такие цены на билеты, чтобы оплатить все расходы. Бродвей — театр для прибыли, если ее нет, то пьеса снимается. Но здесь все совсем иначе, разве ты не чувствуешь? Никакого лоска, но зато — собственное волшебство. Я бы давал больше, если бы мог.

Клер подумала о Квентине, который вкладывал деньги в рестораны и компании по производству компьютеров и настаивал на видимой выгоде.

— Да, это чудесно.

Они постояли молча, наблюдая толпу. Алекс отбросил свой пластиковый стаканчик в корзину.

— Хочешь еще кофе?

— Нет. Спасибо.

Они снова замолчали. Гул разговоров кружился вокруг них, отскакивая от кафельного пола и потрескавшихся, с облупившейся краской стен, увешанных афишами и фотографиями других спектаклей, поставленных этой труппой. Гул околдовывал и завораживал, и почти превращался в скрип колес поезда на повороте, отсекая Клер и Алекса от остальных в их углу. К Алексу приблизилась какая-то пара, и громко стала расспрашивать про взносы для театральной труппы.

— В конце года, вы знаете, мы все внесем пожертвования. — Они были хорошо осведомлены о делах других трупп в разных частях страны, и все трое стали обсуждать их расходы и доходы, театральные мастерские, гастроли, популярность и кинопостановки.

Клер глядела на оживленное лицо Алекса и любовалась им, его энтузиазмом. Он встретился с ней взглядом и на какую-то секунду выражение его глаз изменилось — они стали такими ласковыми, теплыми… и любящими, подумала она внезапно, когда он отвернулся, чтобы ответить на какой-то вопрос, заданный собеседником. Она стиснула руки впереди себя, как будто пытаясь удержать свою мысль. Любящие. Такого ей раньше в голову не приходило.

Но они уже отошли от дружбы, подумала она, с тех самых пор, как впервые поужинали вместе несколько дней назад. В первый раз они оказались вдвоем не в ее мастерской, и поначалу были немного скованны, беседа протекала вяло и неловко, но потом Клер сказала ему, что ей очень понравилась статья в журнале, которую он написал про нее:

— Она оказалась гораздо интересней, чем я ожидала.

— Хотите сказать, что не думали, как вы интересны? — спросил он.

Они сидели в закутке маленького ресторанчика в Гринвиче, с деревянными полами, красно-белыми клетчатыми скатертями, белоснежными стенами, на которых повисли сотни корзиночек всех форм и размеров, и большим каменным камином, из которого с треском рвались вверх языки пламени. На столе перед ними стоял графин кьянти и корзинка с хлебцами.

— Ну, нам самим мы всегда интересны, — сказала Клер, — и тем, кто нам близок, но я никогда не думала, что могу быть интересной для незнакомых людей. Что мне понравилось в вашей статье, так это то, что я представлена человеком, который размышляет о том, что значит владеть деньгами, как мы размышляем о мире, когда у нас появляются деньги, и что другие думают о богатых людях, как мы все решаем, какой жизни мы хотим для самих себя добиться, что деньги делают для людей в обществе, где многим их едва хватает на то, чтобы протянуть неделю. Вы все эти вопросы задали, сделали их настоящими и универсальными, отошли от обсуждения меня лично и превратили всю статью в размышление на тему, которая близка людям, и в котором они могут найти параллели со своей собственной жизнью. Я думаю, это было трудно сделать.

— Спасибо, — сказал он серьезно. — Эти слова для меня много значат.

— Но ведь это не первый раз, когда вас хвалят — всегда были люди, которые говорили вам, как вы хороши.

— Писателю никогда не бывает достаточно похвал, — сказал он с ухмылкой. — Мы без них голодаем и бесстыдно на них напрашиваемся. Все одиночество, и самосомнения, и часы глазения за окно, как будто там есть нечто, что даст нам ключ к тому, как написать следующее предложение или абзац или даже слово — все это оправдывается похвалой.

— Что ж, я сказала вам, что думаю: вы замечательны. Ваши книги очень сильны, они все дают мне идеи и ощущения, которые как будто мои собственные, о них можно подумать и использовать в жизни. И ваша статья такая же.

— Спасибо, — сказал он снова. — Я не мог надеяться на большее.

— А вы получаете письма от читателей? — спросила она.

Он кивнул:

— Они много для меня значат; люди находят время написать, сказать, как они благодарны, или рассказать, какой я ужасный человек.

— Ужасный? Почему?

— Ну, некоторые злятся на то, что я использую некоторые словечки: они не хотят читать их даже тогда, когда они соответствуют речи персонажей. А некоторые злятся из-за описаний боли — когда я описываю, как жестокие люди воздействуют на других — они говорят, что читают для удовольствия и не хотят видеть темных сторон. Некоторые из них полагают, что я должен использовать свой дар для убеждения, потому что в этом нуждается мир. И они правы — миру действительно нужно некое вдохновение, убеждение — но, отвечая, я говорю, что начинать надо со всех, а не только с писателей.

— Вы отвечаете им всем?

— Всем. Если у людей находится время написать, то и я должен затратить его для ответа. А вы такого удовольствия лишены, да? Вы создаете дизайн и он появляется на миллионах бутылочек для шампуней или обложках книг или кастрюльках для супа, и никогда не знаете, что люди чувствуют на их счет. Даже если они захотят вам рассказать, то не смогут, потому что не знают вашего имени, а еще меньше — где вас найти.

87
{"b":"18398","o":1}