ЛитМир - Электронная Библиотека

— Давно это было? — спросила Аня.

— Да вот почти на днях, — прошептала ей на ухо Ефимия. — Вы уж, кажется, тут были.

— А когда ваша очередь опять ночью читать псалмы? — спросила Аня.

Ефимия подумала, пошептала, позагибала пальцы.

— Через четыре дня, — объяснила она Светловой.

Сама Светлова жила в монастыре Федора Стратилата уже почти три дня…

Правда, на особом положении, жила здесь Аня в гостинице, за стенами монастыря. Прямо впритык к этим стенам гостиница примыкала, но все-таки — за ними. В монастыре же все это время Светлова была на положении гостьи.

Анна привезла пожертвование и была хорошо принята самой игуменьей.

Сумму эту передавал монастырю фонд Дубовикова. Светлова, правда, еще не согласовала этот широкий жест с капитаном, но ей казалось, что капитан готов к благотворительности и пожертвованию.

А поужинать в монастырской трапезной Анна напросилась особо…

Сначала поужинала… А потом, вычислив, что посуду со столов после ужина убирает Ефимия — ради которой, как выяснилось, Светлова сюда и приехала!

— Аня стала ей помогать.

Ефимия — пожилая невысокая послушница в темном платке и оказалась той самой женщиной с пленки орнитолога Комарова.

— А ваша матушка-настоятельница, говорят, очень строгая! — перевела разговор Аня на другую тему, забирая из рук у послушницы Ефимии стопку тарелок.

— О, она очень влиятельная! — оживилась словоохотливая Ефимия. — Говорят, самого архимандрита Платона за Можай… то бишь в Аргентину… отправила!

— Как это?

— Ну он, видишь, был — как это у вас миру называется? — нашим непосредственным начальством. И всегда очень нас опекал. Ну, в общем, оказывал нашему монастырю серьезную материальную помощь. Особый у нас был приоритет, так сказать… Денег-то, чтобы поднять обитель нужно, ой-ей-ей, сколько! Матушка постоянно к нему с прошениями на прием ездила. И вот как-то раз Платон в окошко выглядывает, а наша матушка в это время на «Мерседесе» к резиденции его подкатывает…

А потом вошла к нему в покои и снова за свое — с прошением: мол, очень нужна монастырю материальная помощь!

А он ей и говорит:

— Я думал, ты босая, с клюкой или посохом придешь, а ты вона как. — Благочинный кивнул на окошко, под которым был припаркован «Мерседес». — На вороных подкатила! Да какая же тебе нужна помощь?

— И что дальше?

— И отказал он ей в помощи, в денежных, так сказать, дотациях.

— И что же?

— Ну и все!

— Что — все?

— Не прошло и недели, как ему назначение — в Аргентину!

— А что — это плохо?

— А что — хорошо? Считай, как ссылка. Там и церковь наша православная, наверное, всего одна… Там же эти живут… как их? Аргентинцы!

— И что же дальше?

— А так там до сих пор и служит. Не возвращают… Наказание ему такое, значит. За то, что против нашей матушки пошел, лишил привилегий. Потому что связи у нашей матушки и влияние там, — Валентина Петровна закатила глаза, — наверху, самые, что ни на есть, серьезные!

— Надо же, какая история… — подивилась Светлова, попавшая неожиданно для самой себя в мир новый и незнакомый, но в котором, как выяснилось, не так уж все и отличалось от того мира, в котором жила она.

— А нам Платона, ой, как жаль, — заметила Ефимия. — Хороший был человек.

И хотя злоключения Платона были, без сомнения, захватывающей темой, Анна постаралась все-таки — уборка посуды подходила к концу! — снова переключиться на более волнующие темы. Например, Ане хотелось понять, как женщина, которая убирает сейчас вместе с ней посуду со столов в трапезной монастыря Федора Стратилата, очутилась в гостях на даче в Катове?

Но узнать это оказалось непросто. Несмотря на свою словоохотливость и даже как бы очевидную природную болтливость и способность откровенничать с чужим, едва знакомым, человеком, Ефимия упорно уклонялась от любых попыток Светловой коснуться ее собственной жизни, что подтверждало ее монастырскую репутацию «женщина ума палата».

Ефимия, как уже знала Светлова, занималась довольно сложными операциями по добыванию денег на прокорм обители. Должность Ефимии в монастыре так и называлась — «кормилица».

Ум послушницы, по-видимому, и заключался в том, что, отдавая дань своей природной болтливости, Ефимия готова была судачить на любую тему — желательно, связанную с жизнью других людей… Но едва дело доходило до чего-то существенного в ее собственной жизни, — тут же переводила стрелки!

Про то, как «самого архимандрита Платона за Можай, то бишь в Аргентину, отправили» — это, пожалуйста. А вот про Катово…

Аня просто физически чувствовала железную защиту, которая стояла между ней и этой — перекатывается себе добродушным этаким клубочком по трапезной! — послушницей.

Однако что-то все-таки удалось узнать. Например, Светлову очень заинтересовал рассказ послушницы Ефимии о ее переживаниях в темной церкви в три часа ночи во время чтения псалмов.

Уборка трапезной закончилась. Ефимия поправила свой темный платок, перекрестилась и степенно попрощалась с Анной. Оставив Светлову, так сказать, несолоно хлебавши, по сути дела — с носом!

В общем, понятно было, что так быстро, как хотелось, Светловой из монастыря не выбраться.

Информация доставалась, что и говорить, с большим трудом!

Анна со вздохом вспомнила Петю, плескавшегося сейчас в Красном море…

Кита… И особенно Стеллу Леонидовну, героически подменившую ее на время монастырской «командировки». Маленький Кит все-таки остался со свекровью.

Ефимия ушла. А Светлова так и сяк стала прикидывать, что ей предстоит.

Конечно, ее номер в монастырской гостинице был довольно скромен, но это все-таки был гостиничный номер. А тут… Анна побродила по монастырю и заглянула в двухэтажный из белого камня, дореволюционной еще постройки, корпус, где жила часть послушниц и паломниц, в том числе и сама Ефимия.

Длинный ряд железных кроватей, как в армейской казарме. Удобства еще те…

Ну, возможно, у кого-то тут в монастыре и были отдельные кельи, но Аню посмотреть на них не приглашали.

Да и откуда что тут может взяться? Какая жизнь кругом, по соседству, вон, например, в той темной с серыми крышами деревеньке за монастырской стеной — печка, дрова, вечная сажа, холодная вода из колодца — такая же и здесь, в монастыре.

Вечно красные, обветренные и огрубевшие от холода и работы руки — вот что еще, кроме темной длинной одежды, было одинаковым у всех женщин в монастыре Федора Стратилата.

* * *

Однако жизнь в покоях игуменьи сильно отличалась от остальной жизни монастыря. Послушница, прислуживавшая матушке, молодая очень красивая девушка в темном платье и белоснежном фартуке с накрахмаленными пышными оборками принесла поднос с чашками и роскошную большую коробку с шоколадными конфетами. Очевидно, к тем, кто, как Анна, жертвовал монастырю существенные суммы, тут явно было особое отношение.

— У меня к вам просьба… — осторожно начала Светлова.

— Да?

— Видите ли… Я бы хотела здесь немного пожить.

— То есть? Вы и так живете…

— Нет, в самом монастыре, — возразила Светлова, — на равном со всеми положении.

— Зачем это вам? — довольно строго спросила игуменья.

— Понимаете, поглядела я на здешнюю жизнь и вдруг преисполнилась, так сказать, завистью… Хочется тоже отрешиться хотя бы на время от мирской суеты, подумать о душе… Живут же у вас паломницы… И много! Можно и мне?

— Не скрывается ли за вашим желанием праздного и суетного любопытства?

— уточнила матушка.

Светлова помолчала, обдумывая свой ответ, — лгать она суеверно боялась — и наконец ответила:

— Нет, не скрывается.

Анна решила, что сказала правду, потому что любопытство, которое скрывалось за ее намерением остаться в монастыре, вовсе не было праздным. В конце концов, помочь родным найти исчезнувшего человека — что тут худого?

Однако, посвящать игуменью во все детали своего решения ей тоже не хотелось — наверняка откажет. Такая келейная замкнутая жизнь — конечно, здесь опасаются любого не то что скандала, а даже и скандальчика. Тем более такая история — убийство журналиста…

43
{"b":"1840","o":1}