ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Как и Марк Твен, я была готова испортить настроение всем, кто только приходил мне на ум. Я лежала в постели и скулила по поводу своей несчастной судьбы на этих скомканных простынях до тех пор, пока, наконец, ночной прохладный воздух не охладил мое разгоряченное тело. Ветерок принес с собой аромат хвои и влажной земли, пахло еще чем-то, но я не смогла определить сразу. Сев на кровати, я постаралась вспомнить, что это был за запах. Это было что-то ядовито-сладкое и неприятно знакомое мне.

Поднявшись с постели, я медленно подошла к окну. Двери на балкон были открыты. Чуть заметно колыхались почти прозрачные легкие занавески. Ничто не заскрипело под моими осторожными шагами, полы везде были сделаны удивительно добротно, даже на балконе.

Вовсю светила луна. Серебряные блики играли на высоченных, покачивающихся кипарисах, от чего создавалось впечатление, что они движутся в темноте. Ни один звук не нарушал тишину, кроме перешептывания веток.

Затем неожиданно я заметила крошечную оранжевую вспышку. Она медленно передвигалась в темноте, подобно светлячку. Кто-то был на террасе, неподалеку от фонтана. Замерев на месте, я стояла, затаив дыхание, и всматривалась в движущийся огонек от сигареты, который периодически вспыхивал ярче, когда человек затягивался, затем он опять становился едва различим в ночи.

Наконец сверкающий полукруг, напоминающий след от падающей звезды, подсказал мне, что сигарета отброшена в сторону, и огонек исчез. В лунном свете, отраженном от светлого фонтана, на фоне камней появилась высокая фигура. Человек вышел из темноты так, как будто выплыл из воды — стройный и гибкий, как тополь. Он огляделся по сторонам и спокойно удалился.

3

Он здесь. Я видела его прошлой ночью из своего окна. Я слышала его смех.

Вспоминая в подробностях каждую минуту той нескончаемой ночи, я упорно твердила себе, что мне необходимо хладнокровно и беспристрастно проанализировать события, свидетелем которых мне довелось стать в этом доме. Я с трудом дождалась наступления утра. Я тщательно обдумала все, что скажу графине, каждое слово, каждую интонацию, однако, несмотря на всю подготовку, голос у меня дрожал и прерывался; кроме того, я не сомневалась, что на моем лице отразились все чувства, которые мне пришлось пережить этой ночью, и вряд ли удастся скрыть их от нее.

Как только я закончила свой рассказ, самообладание на мгновение изменило графине.

— Но ведь это... — наконец промолвила она, а затем взяла себя в руки и продолжала уже ровным голосом. — Это вам приснилось. Скорее всего, вы просто еще не привыкли к нашим условиям. Вы несколько не в себе, моя милая. Ваше состояние...

Я почувствовала опасность, совершенно идиотский смех застрял у меня в горле. Изо всех сил я сжала губы, чтобы он не смог вырваться наружу. Мое состояние? Я вырвалась из сумасшедшего дома доктора Болдвина, не это ли она имела в виду. Но я никогда не акцентировала внимание на этом эпизоде своей биографии. Скорее всего, она просто имела в виду издерганную, нервную систему неуравновешенной молодой вдовы.

Собрав всю свою силу воли, я постаралась ответить уверенно.

— Это был не сон. Я не спала. Я проснулась посреди ночи и подошла к окну. Возле фонтана стоял какой-то мужчина. Он неспешно прошелся вдоль террасы и...

Исчез? Скрылся? Испарился? Я не знала, какое слово больше подходит в сложившейся ситуации.

На ее лице появилось явное облегчение.

— Так вы видели мужчину? Ну конечно! Бедное дитя! Должно быть, вы видели профессора Брауна.

— Профессора?.. — В моем мозгу замелькали совершенно невероятные образы. Я была знакома с профессорами самых различных возрастов, рангов и комплекций, в моем представлении это всегда был немолодой человек, несколько сгорбленный от долгого сидения за книгами, чья голова увенчана благородной сединой. Этот образ не имел ничего общего с тем мужчиной, которого я видела ночью.

— Я должна была рассказать вам о нем. — Улыбаясь, быстро и оживленно проговорила она. — Он занимается некоторыми предметами из нашей семейной коллекции, реставрирует их. Я позволила ему прогуливаться в саду по ночам.

Мы с ней сидели за завтраком в ее кабинете. Графиня продолжала рассказывать мне о профессоре Брауне. Некоторые случайные фразы проникали в мой расстроенный мозг, неся с собой надежду и страх, веру и сомнения.

— ... очень упорный в достижении своих целей... фамильные коллекции... отданы науке и искусству... Честно говоря, я вообще забываю о его присутствии, я очень редко вижу профессора и почти не встречаюсь с ним...

Затем ее улыбка несколько померкла, и она осторожно коснулась моей руки, было такое ощущение, что бабочка задела меня своим крылом, — настолько невесомым и деликатным было прикосновение ее холеных тонких пальцев.

— Я была просто обязана предупредить вас, — негромко сказала она, — я сама должна была бы помнить. После смерти мужа мне часто казалось, что я вижу его на улицах, в витринах магазинов. Случайное сходство, малейшее напоминание о прошлом всегда вызывает сильнейший эмоциональный шок, все это вполне объяснимо, в этом нет ничего необычного.

В ее словах слышались необычные для нее теплота и сострадание. То, что она говорила, действительно походило на правду. Многие люди, которым пришлось пережить подобное, рассказывали то же самое, моя реакция абсолютно нормальна... Мне очень хотелось верить этому утверждению. Еще я очень хотела верить в то, что и смех его мне просто послышался, что это было всего лишь причудливое эхо, разносимое ветром. Ведь этот смех я не раз слышала и во сне, и наяву, сотни раз до сегодняшнего дня.

— Вы, наверное, пожелаете познакомиться с профессором после всего случившегося, — продолжала Франческа. — Тогда все ваши сомнения полностью рассеются.

— В этом нет никакой необходимости. Я не сомневаюсь в вашей правоте.

— Нет, вы обязательно должны встретиться с ним. Он весьма занимательный и эксцентричный человек: это развлечет вас. Большую часть времени он проводит в наших кладовых и запасниках. Я обычно не хожу в эти помещения. Там слишком пыльно, но вы-то всегда можете одеться соответствующим образом, для вас это не составит никакого труда.

Явный намек в ее последних словах и холодный взгляд, брошенный на мою блузку и джинсовую юбку, показали мне, что она отметила простоту и незамысловатость моего наряда. Конечно, окружающая нас обстановка в стиле Людовика XV была настолько элегантна и изысканна, что требовала и достойного облачения гостей, но не могла же я постоянно носить свой единственный парадный костюм.

Наш завтрак подходил к концу. Она позвонила в крошечный звоночек и, когда вошла Эмилия, сказала:

— Проводите синьорину Морандини к профессору, она хочет познакомиться с ним.

То, как она меня назвала, несколько смутило меня. Синьора Морандини... Это было имя, указанное в моем свидетельстве о браке. Но ведь графиня сказала, что Барт не мог носить его? Тогда почему она назвала меня так? Какова же на самом деле моя настоящая фамилия по мужу? Я вообще-то не придавала слишком большого значения этим вещам, у меня было прекрасное имя до замужества, им я могла с полным основанием гордиться, и я непременно верну его себе, как только окажусь дома.

Следуя за Эмилией, я поднялась вверх по лестнице, здесь все напоминало классический американский дом.

На этом этаже располагались спальни, он был гораздо больше, чем принято по американским меркам: здесь было много таинственных комнат, полных странных вещей, лестниц, которые вели неизвестно куда, извилистых коридоров и совершенно непонятного предназначения маленьких дверей. Некоторые комнаты были большими и просторными, другие — очень узкими и заставленными мебелью, в основном шкафами, насколько я могла предположить. Одни служили кладовками или чуланами, загроможденными до самого верха совершенно необычными и причудливыми предметами самого различного предназначения. Если все это относилось к «фамильным коллекциям», то Франческа выбрала не совсем правильные слова для описания этого «богатства».

19
{"b":"18410","o":1}