ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Незнакомец недвижен, пристально смотрит мне в лицо:

— Ливеровский?

— Да, — ничего не понимаю, начинаю раздражаться.

— Алексей Алексеевич?

Из-за спины мужчины появляется лицо Наташи:

— Леша! Проходи, it's a shadow.[9]

Тут я понял, в чем дело, и удивился, что он меня узнал. Решил, что, вероятно, лица родственников он запоминал по фотокарточкам.

Было у меня к Николаю Николаевичу дело. За поздним ужином мы сидели вдвоем — в доме это можно, — я рассказывал про свою лабораторию. В свое время он нам решительно помог в ее организации. У троих ученых-химиков Лесотехнической академии возникла мысль о перспективности глубокой переработки древесных пирогенных смол. В один из приездов я рассказал Николаю Николаевичу об этом. Видимо, убедительно. Он заинтересовался, внимательно прочитал план-программу, много расспрашивал, загорелся, советовал. В результате нас троих вызвали из Ленинграда в ЦК КПСС, обо всем расспросили, и после этого Проблемная лаборатория была создана быстро и масштабно. И вот теперь я докладывал, что наша Проблемная уже принесла первые научные и промышленные плоды.

Охотничье братство - i_044.jpg

Николай Николаевич Семенов.

Николай Николаевич был доволен, радостен, хотя наши работы были далеки от круга его деятельности.

Я решил использовать свой приезд, чтобы пригласить Николая Николаевича на охоту. Прежде всего спросил, ездит ли он теперь? Николай Николаевич совершенно беззлобно, с юмором, но и с некоторым огорчением сказал, что теперь, при новых условиях, для него это довольно затруднительно. Разок ездил на уток, сидел в скрадке — его сопровождающий скучал и шебаршил в самые ответственные моменты, — «понимаете, Леша, а если бы на глухарином току? Вдвоем… не подойти». Улыбнулся своей мягкой очаровательной улыбкой.

Вспомнился нам ток на Киви-Лава — далекие чудесные дни. «И вообще охота на глухарином току — знаете, это здорово!» Я ответил, что да, удивительная охота. Брат Юрий написал о ней стихи, мне они так нравились, что я тут же прочел их наизусть:

Рассвет слегка отбеливает ночь,
На золото костра ложится пепел грубый.
Тревожный сон помогут превозмочь
За лесом журавлей торжественные трубы.
Пора на ток. Чуть видимой тропой
В разлив воды, по коридорам просек,
Где вехи звезд стоят над головой
И панцирь льда в ручьях ломают лоси.
Прижмись к сосне, сливаясь с темнотой,—
Ведь скоро долгожданное мгновенье,
Как в старой сказке, сбывшейся мечтой
Начнет глухарь таинственное пенье.
Вот вальдшнеп медленно проплыл над головой,
Сгорает ночь все ярче и чудесней.
По мягкому ковру опушки моховой —
Вперед в железном ритме песни!

Николаю Николаевичу стихи тоже понравились, особенно «железный ритм песни», он позвал Наташу, и она своим четким почерком записала стихи с голоса.

Охотничье братство - i_045.jpg

Ширь до мелиорации.

Спрашивал Николай Николаевич про Владыкино, как там люди живут. Хорошую память оставил у него этот богатый ладный колхоз. Я не хотел ни врать, ни огорчать, ответил односложно: «Живут». На самом деле к этому времени во Владыкине было уже плохо: укрупнили, председатель ушел, народ побежал…

Тогда я умолчал, а если бы разговор о владыкинских делах зашел теперь, рисковал бы огорчить еще больше. Пришлось бы сказать, что нет больше Шири. Несколько лет назад пришла туда могучая техника и много людей. Работали на совесть, но по ущербному проекту. Перехлестнули мелиораторы всю Ширь магистральными глубочайшими канавами, перекопали щедро отводящими. Закончили, отпраздновали, рванув в одной куче остаток взрывчатки так, что во Владыкине кое-где печки потрескались и полетели стекла, — уехали навсегда. Надо было сдать новые земли колхозу, чтобы он принял, косить начал, обихаживать луга, мостики через канавы строить. А колхоз к тому времени развалился, работать некому… В первую же весну пошла вода из Увери в Ширь в непредусмотренном направлении. Обвалились, заболотились канавы, пошел от них ивняк на чистые карты — ни проехать, ни пройти, ни косить, ни даже скот выпустить — непролазный кустарник, вода, черт ногу сломит, одни лоси бродят, много их.

Не стало Шири, великого крестьянского богатства. Ушли местные жители, остались во Владыкине три приезжих пенсионера — и все.

В каждый мой приезд я докладывал Николаю Николаевичу о работе нашей лаборатории, он был как бы крестным отцом ее. Два раза он помог мне решить некоторые организационные вопросы в министерстве. Со своей стороны, я немного помог Николаю Николаевичу, когда он отстаивал Байкал. Я преподавал на химико-технологическом факультете Лесотехнической академии и через своих коллег-профессоров и учеников, работающих на целлюлозно-бумажных заводах страны, получал надежные сведения о возможностях и фактическом состоянии очистных сооружений и посылал их Николаю Николаевичу.

Очень запомнился мне один вечер в квартире Семеновых на Воробьевых горах. Пришли Юра Семенов, мой брат Юрий и я. Николай Николаевич в это время был председателем комиссии Академии наук СССР по рассмотрению деятельности академика Т. Д. Лысенко. Рассказывал нам. Впечатление было удручающее, прямо страшное. Нам, слушавшим, показалось, что комиссия вынесла слишком мягкое решение. Высказывались эмоционально, напали на Николая Николаевича. Он отбивался и в конце концов довольно резко ответил: «Вы что же хотите, чтобы мы с ним боролись теми же методами?»

Светлым летним утром Николай Николаевич провожал меня к проходной института. Перед зданием главного корпуса был цветник, по существу розарий. Красота и аромат удивительные. Довольный моим любованием, Николай Николаевич сказал:

— Розы — это очень важно. Когда перевели наш институт сюда, в Москву, люди жили плохо. Голодновато, неустроенно, тесно — по пятнадцать и больше человек в квартире. А тут еще скучает народ по родному городу, ведь все ленинградцы. Работа не шла как бы хотелось. Поздно было, все равно рискнул — заказал в Ростове пять тысяч роз. Прислали уже по первому снежку — такие маленькие коряжистые обрубочки. С весны они мучились, мучились — думаем, пропали! — и вдруг как пыхнут! Расцвели. Сотрудники ходят, сидят вокруг, любуются. Я позволял, особенно в награду и по торжественным дням, рвать эти розы. Их везли по Москве всем на удивление. Время тяжелое — и розы. А у нас пошла работа. Розы — это важно!

Я повторил:

— Розы — это важно.

«САМ» ЧЕРКАСОВ

Охотничье братство - i_046.png

Охота и рыбная ловля связаны с живописными местами природы, и, отдаваясь своему увлечению, я наслаждаюсь полным и физическим моральным отдыхом, тем самым накапливая силы для актерской работы. В эти счастливые, хотя и редкие часы, я встречаюсь с самыми различными людьми — с рабочими и студентами, с инженерами и педагогами, с писателями и врачами, со спортсменами и служащими, — страстными охотниками и рыболовами.

Н. К. Черкасов. Записки советского актера.

Нина открыла мне дверь парадной, сказала:

— Здравствуй, проходи скорее, у меня один мальчик, это чудо, он сейчас работает.

вернуться

9

Это «тень» (англ.).

34
{"b":"184252","o":1}