ЛитМир - Электронная Библиотека

Старый лис попробовал с другого конца:

— Вообще-то подарки склонны оставаться подарками. И мне почему-то кажется, что кинжал уже… или, скажем так, в любой миг мог бы с лёгкостью перекочевать в ту самую верную руку, кою вы вкупе со своим не менее верным сердцем благородно предлагаете госпоже Фромм.

Хватит, сыт по горло.

— Всё верно. Оружие принадлежит мне. И останется у меня, так как оно поистине бесценно.

— Неужели? — в голосе Липотина проскользнула лёгкая ирония.

— Слишком дорог для меня этот кинжал.

— Позвольте, почтеннейший, но что вы знаете об этой безделушке?

— Конечно, для человека стороннего он представляет ценность исключительно как антикварная безделушка, однако, если заглянуть в «глазок»…

Ужас, охвативший Липотина, был столь силён, что он, видимо и сам понимая, сколь бессмысленны какие-либо попытки скрыть затянувшую его лицо мертвенную бледность, махнул на всё рукой и с какой-то судорожной надеждой, словно стараясь заговорить неотвратимо надвигающуюся беду, вдруг зачастил:

— Как? Каким образом? Но этого не может быть! Ведь вы ничего, ровным счетом ничего не могли увидеть в кристалле! Для этого нужна алая пудра. А я, к сожалению, на сей раз ничем не могу помочь. Нет, нет… я не могу… извините… но…

— В этом нет никакой необходимости, мой друг, — прервал я его. — К счастью, у меня сохранились кое-какие остатки. — И я, достав стоящую снаружи на подоконнике ониксовую чашу, поднес её к его носу. — Чуете?

— И вы… без помощи?.. Но это невозможно! — Липотин вскочил с кресла и обалдело уставился на меня. Ужас и изумление на его лице были столь непосредственны, что я не стал больше дразнить его недомолвками и открыл карты:

— Ну да, я вдыхал дымы! И никто мне при этом не помогал — ни вы, ни монах в красной тиаре.

— Кто отважился на это и исполнил, — по-прежнему недоверчиво бормотал Липотин, — да к тому же остался жив, тот… тот победил смерть.

— Может быть, может быть… Во всяком случае, теперь-то я знаю о кинжале всё: и происхождение, и ценность. Даже будущее — по крайней мере догадываюсь… Должен признаться, раньше я был так же суеверен, как княгиня и… вы.

Липотин медленно опустился в кресло. Он был абсолютно спокоен, но с ним произошла разительная перемена, передо мной словно другой человек сидел. Он вынул изо рта до половины выкуренную сигарету, тщательно раздавил её в пепельнице — благо ониксовая чаша вернулась к своим прежним обязанностям — и прикурил другую, как бы давая понять, что старое забыто и карты сданы новые. Некоторое время он молчал, глубоко и сосредоточенно затягиваясь чрезвычайно крепким русским табаком. Не желая отвлекать его, я хранил вежливое молчание. Заметив это, он прикрыл веки и подвел итог:

— Так. Ладно. Что мы имеем? Ситуация в корне изменилась. Вы знаете тайну кинжала. Вы владеете кинжалом. Поздравляю, свой первый шанс вы не упустили.

— — Ну и что? — равнодушно откликнулся я. — Кто научился понимать смысл времени и рассматривать вещь в себе не извне, а изнутри, кто, проникнув в сны и судьбы, умеет разглядеть за преходящей повседневной мишурой вечный символический смысл, тот в нужный момент всегда произнесёт нужные имена, и демоны подчинятся ему.

— Под-чи-нят-ся? — задумчиво протянул Липотин. — Позвольте один совет. Демоны, которые являются на зов, самые опасные, не доверяйте им. Уж поверьте старому… да что там, очень старому и опытному знатоку промежуточных миров, тех самых, что исконя неотступно сопровождают… старинные раритеты! Итак, вы, драгоценнейший покровитель, несомненно, званы, ибо победили смерть; к моему немалому удивлению, вынужден признать, что вы не спасовали перед многими искушениями, но потому-то, вы всё ещё и не призваны. Самый страшный враг победителя — гордыня.

— Благодарю за предупреждение. Откровенно говоря, считал вас на стороне моих противников.

С обычной ленцой Липотин приподнял тяжёлые веки:

— Я, почтеннейший, ни на чьей стороне, так как я, мой Бог… я всего лишь… Маске и всегда помогаю сильнейшему.

Невозможно описать то выражение печальной иронии, ядовитого скепсиса, беспредельной тоски, даже брезгливого отвращения, которое исказило иссохшие черты старого антиквара.

— Ну а за сильнейшего вы считаете… — начал я.

— …на данный момент сильнейшим считаю вас. Только этим и объясняется моя готовность служить вам.

Я смотрел прямо перед собой и молчал. Внезапно он придвинулся ко мне:

— Итак, вы хотите покончить с княгиней Шотокалунгиной! Вы понимаете, что я имею в виду. Но из этого ничего не выйдет, почтеннейший! Допустим, она одержимая, ну а вы-то сами что… не одержимый? Если вы этого не знаете, то тем хуже для вас. А ведь она из Колхиды, и очень может быть, что среди её предков по женской линии отыскалась бы и некая Медея.

— Или Исаис, — деловито констатировал я.

— Исаис — её духовная мать, — так же чётко, ни сколько не удивившись моей осведомленности, подкорректировал Липотин. — И вы должны очень хорошо различать два этих аспекта, если хотите победить.

— Можете быть уверены: я буду победителем!

— Не переоценивайте себя, почтеннейший! Всегда, с сотворения мира, поле боя оставалось за женской половиной рода человеческого.

— На каких скрижалях записано это?

— Будь это иначе, мир сей давным-давно перестал бы существовать.

— Какое мне дело до мира! Или я не рыцарь копья?

— Но тот, кто покорил копьё, отверг лишь половину мира; ваша фатальная ошибка, дорогой друг, состоит в следующем: половина мира — это всегда весь мир, если его думают завоевать вполсилы, вполволи.

— Что вы знаете о моей воле?

— Много, очень много, почтеннейший. Или вы не видели Исаис Понтийскую?

Взгляд русского с такой насмешливой уверенностью подкарауливал меня, что на моём лице сразу проступил предательский румянец. Укрыться от этой едкой иронии было некуда, по крайней мере мне, так, как я внезапно с какой-то роковой неизбежностью понял: Липотин читает мои мысли. А что, если он перелистывал моё сознание и во время нашего совместного пребывания у княгини или по пути в Эльзбетштейн? Вид у меня, наверное, был как у напроказившего школьника.

— Не правда ли? — хохотнул Липотин с интимно-грубоватой благосклонностью домашнего врача. Я пристыженно отвернулся и покраснел уже до ушей.

— Этого ещё никто не избегнул, мой друг, — продолжал Липотин каким-то странным монотонным полушепотом, словно засыпая, — тут малой кровью не отделаешься. Сокровенное имеет обыкновение кутаться в покровы тайны. Женщина — вездесущая, всепроникающая реальность этого мира — обнаженной пылает у нас в крови, и где бы мы с ней ни сошлись один на один в страшном поединке, первое, что мы делаем, — это раздеваем её, в воображении или на самом деле, уж кто как умеет. На приступ идут с обнаженным клинком, другого способа победить сей мир нет.

Я попробовал уклониться:

— Вы много знаете, Липотин!

— Очень много. Что есть, то есть! Даже слишком, — ответил он по-прежнему как во сне.

Ощущая потребность стряхнуть с себя тот внутренний гнет, который словно навязывали мне липотинские речи, я не выдержал и громко сказал:

— Вы думаете, Липотин, я отвергаю княгиню. Нет, мне только хочется её понять, понять до конца, вам ясно? Прочесть, вникнуть, так сказать, в её содержание, познать… И если уж продолжать в неумолимо прямом библейском стиле: я хочу с ней разделаться — разделаться и покончить!

— Почтеннейший, — вздрогнул, словно приходя в себя, Липотин и, поспешно раздавив догоревшую до мундштука сигарету, захлопал глазами, как старый попугай, — вы всё же недооцениваете эту женщину. Даже если она выступает под маской черкесской княгини! Не хотел… ох, не хотел бы я оказаться в вашей шкуре. — И, смахнув с губ табачные крошки, с видом Хадира, вечного скитальца, отрясающего прах земной, он внезапно выпалил: — Кстати, если вы с ней действительно «разделаетесь», то не льстите себя надеждой, что тем самым отделаетесь от неё — вы лишь сместите место вашего поединка в те зыбкие пространства, где преимущество будет не на вашей стороне, ибо оступиться там из-за плохой видимости во сто крат проще, чем на земле. Кроме того, здесь вы встанете как ни в чем не бывало и пойдете дальше, но горе тому, кто оступится «там»!

91
{"b":"18454","o":1}