ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A
* * *

Патрульный на улицах Маджесты заступил на смену в шестнадцать сорок пять, а сейчас было уже около шести вечера. Стояло бабье лето, но время суток не подчинялось капризным переменам погоды, и смеркаться начинало в то самое время, как и положено осенью. Он не торопясь шел через небольшой парк, пересекая его по диагонали, избрав этот маршрут потому, что здесь было безлюдно, а парк этот находился на его территории. И тут он заметил на склоне, густо заросшем кустарником и деревьями, какое-то желтое пятно. Он пристально вгляделся в быстро сгущающийся сумрак. Это было что-то похожее на рукав и подол женского пальто. Однако значительную часть предмета закрывал громадный серый валун и ствол стоящего рядом дерева. Патрульный взобрался по заросшему травой склону поближе к загадочному предмету. Совершенно верно – перед ним лежало дамское пальто желтого цвета.

Он обошел валун, намереваясь поднять пальто с земли.

Пальто было небрежно брошено на землю сразу же за валуном. А в нескольких футах от этого пальто лежала на спине девушка и глядела в темнеющее небо. Глаза и рот девушки были широко раскрыты. Девушка была в серой юбке, и юбка эта была насквозь пропитана кровью. Засохшие струйки крови покрывали ее ноги и бедра. На вид ей было не больше шестнадцати-семнадцати лет.

Полицейский, которому за время его службы не раз случалось сталкиваться со смертью, сразу же понял, что перед ним труп.

Но он никак не мог знать того, что труп этот при жизни звался Эйлин Гленнон.

Глава 11

Если ты труп, то у тебя нет никаких прав. Если ты труп, то тебя могут фотографировать в сотнях самых невыгодных ракурсов в то время, как ты невидящими глазами будешь глядеть на вспышки магния, а юбка твоя будет задрана, открывая засохшие сгустки крови на ногах и внутренней поверхности бедер, а последние редкие уже осенние мухи будут пролетать над твоим раскрытым ртом. Можно будет беспрепятственно положить пальцы на твои веки, чтобы глаза твои, наконец, закрылись. Юбку твою могут натянуть на колени, чтобы отметить на земле точное положение твоего тела, распростертого на склоне холма среди деревьев. Они могут грубо перекатить тебя на носилки и быстро понести к стоящей в стороне санитарной машине, и носилки будут резко раскачиваться на ходу. Никто и не подумает при этом о твоих удобствах – ты ведь все равно ничего не чувствуешь. Носилки эти могут грохнуть об пол машины, а потом набросят на тебя простыню, – покроют ею и твою узкую талию, и юные еще груди, и шею, и лицо. Прав у тебя нет буквально никаких.

Если ты труп, то у тебя можно снять одежду и сложить ее в пластиковый мешок с бирками, а потом направить этот мешок в криминалистическую лабораторию. Можно будет твое нагое и холодное тело положить на покрытый нержавеющей сталью стол и резать его скальпелем сколько угодно, докапываясь до причины твоей смерти. У тебя нет никаких прав. Ты – труп, покойник, тело, может быть, ты и сосуд с уликами, но личностью ты уже не – являешься ни при каких обстоятельствах. Права у тебя отняты и отняты они смертью.

Если же ты – наркоман, то у тебя несколько больше прав, чем у трупа, но не обольщайся – их ненамного больше.

Ты все еще можешь ходить, дышать, спать, смеяться и плакать – а это уже само по себе немало. Ибо все это – жизнь, и следует считаться с тем, что тебе все это пока дозволено, поскольку все это ты в состоянии еще делать. Но раз уж ты стал наркоманом, то это означает, что ты уже втянулся в процесс умирания, то есть в процесс перехода в труп, а следовательно, не очень-то отличаешься от нормального, так сказать, полноценного трупа. Просто процесс умирания у тебя длительный и постоянный. Он начинается каждое утро, как только ты просыпаешься, чтобы сделать себе очередной укол, и он продолжается весь этот кромешный день, пока ты мечешься в поисках героина, прерываясь на короткие паузы для очередных смертоносных уколов, не прекращается он и по ночам, которые переходят в очередное утро. И так – по кругу, по кругу – как в проигрывателе, когда иглу заело и она все время перескакивает на старое место в пластинке, да только игла на этот раз воткнута в твою руку. Ты и сам знаешь, что ты – мертв, да и все вокруг знают это.

А особенно хорошо знают это полицейские.

В то самое время, когда труп Эйлин Гленнон раздевали, обмеряли и подвергали вскрытию, наркомана по имени Майкл Пайн допрашивали в дежурке детективов Восемьдесят седьмого полицейского участка. Допрос проводил полицейский, которого звали Хол Уиллис и который в ситуации, когда он мог либо задержать наркомана, либо оставить его в покое, обычно предпочитал оставить несчастного в покое. Очень много написано и сказано о психологии наркоманов, но Хол Уиллис не был психологом. Он был самым обыкновенным полицейским. При том еще очень дисциплинированным полицейским, который в совершенстве изучил дзюдо, поскольку он отлично знал, что рост его всего пять футов и восемь дюймов, а также потому, что еще в самом раннем возрасте понял, что рослые парни любят толкать маленьких, но что они это делают только пока маленькие не научатся толкаться как следует в ответ. Дзюдо – это точная наука и требует большой внутренней дисциплины. Наркомания же, с точки зрения Уиллиса, это в первую очередь полное отсутствие дисциплины. Он не любил наркоманов, но главным образом именно потому, что с его точки зрения им совсем не обязательно было быть наркоманами. Он, например, ни на секунду не сомневался в том, что если бы его каким-то образом приучили к героину, то от этого порока он избавился бы в течение недели. Он просто заперся бы в комнате и пусть даже выблевал бы там все свои потроха, но от порока несомненно бы избавился. Дисциплина – вот в чем дело. Нельзя сказать, чтобы он относился к наркоманам с какой-то особой ненавистью, просто он считал их людьми полностью утратившими над собой контроль, а утрата над собой контроля, в глазах Уиллиса, просто непростительна.

– Ты знал Ла-Скалу, да? – спрашивал он сейчас Пайна.

– Ага, – ответил Пайн. Он проговорил это поспешно и очень вежливо. Никакого вызова, но, правда, и без особого энтузиазма. Это “ага” прозвучало коротко, как удар по столу костяшками пальцев.

– И давно его знал?

– Да.

– Как давно?

– Два года.

– И все эти два года он был наркоманом?

– Ага.

– Ты знаешь, что он умер?

– Ага.

– И что ты об этом думаешь?

Пайн пожал плечами. Ему было двадцать три года, это был белокурый и голубоглазый юноша, глаза которого, казалось, были распахнуты в окружающий мир, что в значительной степени объяснялось тем, что незадолго до того как его взяли, он сделал себе очередной укол. Расширенные в результате этого зрачки придавали его взгляду особое выражение, которое только подчеркивали темные болезненные круги под глазами, оттенявшие белизну и яркость его белков.

– Кто-нибудь имел на него зуб? – спросил Уиллис.

– Нет.

– Ты уверен в этом?

– Ага.

– Кто поставлял ему снежок?

Пайн не ответил.

– Я задал тебе вопрос. Ты знаешь, кто был его толкачом?

– Нет.

– Врешь, – сказал Уиллис. – Он скорее всего брал зелье у того же, у кого берешь его ты. Пайн снова промолчал.

– Ну, ладно, – сказал Уиллис, – можешь покрывать своего толкача. Нет, я просто этого понять не могу – вы же несете ему последние гроши. Ну и валяйте себе на здоровье. Пусть наживаются. Но вы еще стоите за него горой, чтобы он мог себе спокойно и впредь вытягивать из вас все соки. Я спрашиваю тебя, идиот, кто у него толкач?

Пайн продолжал хранить молчание.

– Ну, ладно. Должен был ему Ла-Скала какие-нибудь деньги?

– Нет.

– Ты уверен в этом?

– Вы же – полицейский, – сказал Пайн. – Вам и так все хорошо известно – и как наживаются толкачи, и все такое прочее, правда? В таком случае вам наверняка должно быть известно и то, что работают они только под наличные. Нет. Тони ничего не должен был своему контакту.

29
{"b":"18571","o":1}