ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Омон Ра
Кто украл любовь?
Список заветных желаний
Level Up 3. Испытание
Всё та же я
Assassin's Creed. Преисподняя
Не плачь
Склероз, рассеянный по жизни
Жестокая красотка

Корэм взглянул на кинжал, затем на барабанщика.

– И долго мне стучать?

– Пока не смолкнет барабан. Будьте готовы к любому сроку, потому что испытание иногда очень затягивается.

– Ясно.

– Тогда берите кинжал.

Корэм взял кинжал, перехватил рукоять поудобнее. Настоятель задержал на нем взгляд, словно желая что-то сказать, но не решаясь.

– Не забудьте, крышка жертвенника скользкая, – все-таки сказал он, прежде чем отойти.

Крышка была как раз на такой высоте, чтобы можно было стучать по ней кинжалом, почти не наклоняясь. Корэм встал вплотную и положил руку на край. Он едва успел прикинуть в уме, что нужно делать, как раздался первый удар барабана. Корэм поставил острие кинжала на гладкую железную поверхность между большим и указательным пальцем.

Один за другим потянулись удары, медленно, лениво, словно барабанщик отдыхал после каждого замаха колотушкой. Краем уха Корэм услышал, что остальные затянули песню, видимо, являвшуюся частью ритуала, и захлопали в ладоши, стараясь попасть в ритм барабану. Пение было нестройным, хлопки тоже, поэтому он перестал их слушать, чтобы не сбиться с ритма. Он успел только заметить, что песня, как и прочие ритуальные песни, начиналась с восхваления бога. Но отвлекаться было нельзя – слишком многим он рисковал, чтобы достичь цели. Корэма страшила не собственная смерть – он заранее знал цену риска и принял ее – ему была невыносима мысль, что осквернитель благородного воинского искусства останется живым и безнаказанным.

Ритм начал убыстряться. Корэм слышал только мерные удары барабана, воспринимая все прочее как неясный шум за пределами слуха. Он видел только свои пальцы, поблескивающее между ними полированное железо и голубоватое, в бурых потеках, лезвие кинжала. Кинжал поднимался и опускался точно посередине между растопыренными пальцами, не упираясь в поверхность и не отталкиваясь от нее, потому что кончик легко мог соскользнуть при упоре. Корэм не задумывался ни о смысле, ни о разумности, ни об исходе испытания. Мысли ускользнули из его головы. Все было предельно простым. Нужно было поднимать, а затем точно ставить кинжал, пока не стихнет барабан.

Ощущение времени тоже ускользнуло, словно он оказался в безвременьи, где нет ни прошлого, ни будущего, а одно только настоящее, примитивное, как выполняемые действия. Ритм рокотал, не оставляя времени ни на что, кроме контроля движений – даже не контроля, а пристального наблюдения за движениями, которые совершала сама рука. В божественном учении говорилось, что мир существует, пока боги не отводят от него внимания. Здесь было похоже – отведи внимание, и мир исчезнет, рухнет, но даже на эту мысль у Корэма не осталось кусочка свободного сознания, оно было всецело поглощено действием.

Его охватило странное чувство, похожее на транс. Ему казалось, что он стал столбом могущества, проводником сконцентрированной на нем, идущей неведомо откуда силы. Это было похоже на упоение боем, но здесь он не мог ни думать, ни рассуждать – только ощущать. Это было полетом на гребне волны, бегом по канату, зыбким равновесием на краю падения. Это было бесконечным мгновением власти над вечностью, длившимся и длившимся, потому что времени не было.

Но что-то вдруг изменилось за пределами этого мира. Мгновение дрогнуло, отпуская мельчайшую частицу его внимания. Достаточную, чтобы понять – барабан смолк. Корэм медленно отвел и опустил руку с кинжалом. Он поднял взгляд на барабанщика, но его глаза встретили по пути поднос, на котором прежде лежал кинжал.

Теперь там лежала налобная повязка. Круглый обруч из сплошной полоски темно-коричневой кожи шириной в два пальца, закрепленной концами на серебряной бляхе в виде щита, пересеченного вертикальным мечом – точной копии щита и меча, висевших на стене в храме. Корэм не знал, откуда она там взялась. Во время испытания он не видел даже этого подноса, лежавшего перед ним на расстоянии протянутой руки. Возможно, кто-то положил ее туда, пока он стучал кинжалом между пальцами.

Повязка светилась. И серебряная бляха, и темный кожаный ремешок излучали слабый голубоватый свет – цвет любимого Корэмом металла. Или это ему показалось в зыбких бликах огня, пляшущих по стенам? И почему храм так странно освещен? Корэм оглянулся вокруг и увидел, что из окон храма на него глядит ночная тьма, а Бесстрашные сидят с зажженными, наполовину прогоревшими факелами.

Глаза Корэма остановились на стоявшем поблизости настоятеле. Невозмутимый взгляд первого из равных не был невозмутимым. Он был полон благоговейного изумления, словно перед совершившимся чудом. Встретившись глазами с Корэмом, настоятель очнулся от оцепенения и неуверенными шагами подошел к жертвеннику. Он остановился с противоположной стороны жертвенника, напротив Корэма, и осторожно, словно боясь обжечься, взял кожаный обруч с подноса.

Повернув повязку бляхой к себе, он протянул ее вверх и вперед, к Корэму. Тот понял, что нужно сделать, и наклонился к нему. Настоятель надел повязку ему на голову. Кожаный обруч пришелся точно впору, будто был сделан для него.

– Бог поручает тебе восстановить его честь, – послышалась ритуальная фраза.

Корэм не знал, что нужно говорить в ответ, его не научили заранее.

– Честь моего бога – моя честь, – сказал он то, что думал.

– Кинжал? – негромко сказал настоятель и указал взглядом на поднос.

Корэм вспомнил, что кинжал все еще у него в руке, и положил его на поднос. Прикоснувшись к поверхности, кинжал исчез, словно был не вещью, а наваждением. Вместо него на дне подноса отпечаталось его изображение. Настоятель без единого слова отошел в сторону, четверо послушников подняли жертвенник за углы и поставили на прежнее место перед доспехами Аргиона.

Настоятель сделал Корэму едва заметный приглашающий жест и пошел к выходу. Корэм пошел за ним, за ними двумя цепочками потянулись остальные. Когда они вышли под ночное небо, кто-то подал настоятелю факел. Первый из равных отпустил послушников, и они разошлись.

– Я провожу вас до вашей комнаты, – сказал он Корэму. Обычная сдержанность покинула настоятеля, и он чувствовал потребность высказаться. – На моей памяти это первый случай, да и не только на моей. В последний раз Аргион избирал мстителя примерно сто тридцать лет назад. Это был близкий друг Вахала, известного воина, который был убит противником в спину после того, как сдался на поединке. При мне было три попытки добиться этой чести, все неудачные. Я никогда еще не видел, как на подносе появляется повязка мстителя.

– Вы хотите сказать, что она появилась там сама? – без особого удивления спросил Корэм. К нему еще не вернулась способность удивляться.

– Вот именно. Она сама не только исчезает, но и появляется. Ее дает и забирает сам Аргион., – Настоятель дошел до двери и распахнул ее перед Корэмом. – Сюда.

Тот шагнул в небольшую каморку, точно такую же, в каких здесь жили все – застланная кровать, деревянный стол и табуретка. На полу лежали его вещи, снятые с коня, а рядом с ними латы.

Пожелав доброй ночи, настоятель закрыл за собой дверь, и Корэм остался один. Он снял с пояса меч и присел на кровать. Она была жесткой, под тощим матрацем чувствовались доски. Какое-то время любимец Аргиона сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Было за полночь, но ему не хотелось ни есть, ни спать. Наконец он вспомнил о повязке мстителя, которая совершенно не ощущалась на голове, и поднес руку ко лбу. Его пальцы наткнулись на прохладную выпуклую бляху с полоской меча посередине. Он снял и повертел в руках сияющий тусклым голубоватым светом обруч, затем снова надел и улегся на жесткую постель.

На другой день Корэм чуть свет выехал в Ширан. Теперь он мог не опасаться погони – ни один воин не встанет на пути мстителя Аргиона – но спешил так, будто за ним гналась вся дворцовая гвардия Тубала. Он ехал от зари до зари, давая короткие передышки коню, чтобы тот не пал в пути. Последний раз он заночевал неподалеку от города, а наутро выехал в путь до рассвета, чтобы к открытию городских ворот быть у стен Ширана.

41
{"b":"1859","o":1}