ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Она выключила свет. Яркий прямоугольник на стене принял резкие очертания. У нее сердце остановилось при виде этого позора, этой высшей степени бесчестия. Откуда-то издали иногда долетал голос Макса, с трудом преодолевавший шум в ушах и деловое стрекотание проектора:

— Кондиционер в номере работает громковато, чтобы не слышно было звуков камеры, крошка. Оператор — мастер своего дела, ты должна признать. Объективы, которые дают наплыв. Это очень важно, чтобы не было сомнений, тот человек или не тот, чтобы не было сомнений в подлинности. Оператор работал в Голливуде, его помели оттуда за наркотики. Ух ты, а этот Тэлферт тот еще мужнина, да? Детка, ты одного не бойся — что этот фильм начнут толкать из-под полы. Я не говорю, что не пошел бы. Еще как! Но тут дело конфиденциальное, ни одной копии не выходит из наших рук, если другая сторона не начинает ссориться с нами, а там уж пусть человек сам себя винит. В следующей части съемка идет с другой точки, правда, освещение не того, но все же...

Вдруг горькая слюна стала заполнять рот Бетти, она перегнулась через ручку кресла, и ее начало рвать, долго и болезненно. Макс остановил проектор, зажег свет и провел ее в свой туалет.

Когда она осталась одна и стала приводить себя в порядок, кадры из фильма снова стали прокручиваться в ее мозгу и ее опять стошнило. Прошло много времени, прежде чем она почувствовала себя в состоянии выйти. Бросила взгляд в зеркало и увидела там изможденное, мрачное, желто-серое лицо. Она не могла заставить себя посмотреть себе в глаза.

— У тебя совсем больной вид, дорогая. Лучше присядь.

— Нет, спасибо, — промолвила она бесцветным голосом.

— Я не знал, что это тебя так достанет, малышка.

— Кто... кто еще видел это?

— Только я и Эл, и ребята из лаборатории. Ну, еще двое, которые снимали, когда ты была в номере. Вот и все. Я честно тебе говорю, Доусон. Мы только навредили бы себе, если б выпустили это наружу. Это было бы грязным трюком с нашей стороны.

— Грязным трюком, — эхом повторила она, еще не понимая, как себя вести.

— Ты уясни только одно: ты теперь принадлежишь мне. Ты берешь работу, которую я предлагаю, по цене, которую я назначаю. И если я скажу: перепрыгни отель — то иди и постарайся это сделать, и старайся до тех пор, пока я не скажу: хватит. — Макс обошел стол и подошел к Бетти вплотную. — Со мной тебе будет легко работать, но как только ты попытаешься выпендриваться, я сделаю из этой ленты фильм на десять минут, возьму кадры получше и прослежу, чтобы фильм был вручен твоему папаше-доктору в Сан-Франциско. Теперь тебе все ясно?

Бетти что-то сказала сдавленным голосом, нащупала дверь, открыла ее и побежала через казино, понимая, что опешившая публика смотрит на нее. Она выскочила на солнечный свет, которого не почувствовала, вся в слезах, так прикусив губу, что выступила кровь.

Вернувшись в мрачную комнату мотеля «Комфорт» и лежа на своей провисающей кровати, она примирилась с тем, что ей придется лишить себя жизни. Каким бы способом она ни пыталась решить это уравнение, результат все время выходил один и тот же. Она пролежала два дня. Ей не хотелось ни есть, ни выходить на улицу, ни отвечать на осторожные беспокойные вопросы Мэйбл.

И тогда Мэйбл, невзирая на ее протесты, вывезла Бетти в пустыню и оставила в абсолютном одиночестве каменного домика.

— Я оставлю тебя здесь, вот еда, — сказала ей Мэйбл. — Приеду через несколько дней. Не знаю, что тебя гложет, но если есть какое-нибудь место, где можно прийти в себя, то оно здесь. Я уеду, и ты увидишь, что здесь нет никого, — только ты и Бог. Разберись тут с Ним и с собой.

И Мэйбл уехала на своем стареньком скрипучем автомобиле, ни разу не оглянувшись и не помахав рукой.

Бетти Доусон пошла на поправку на пятый день. Точнее, она смирилась с тем, что надо жить в таком будущем, которое уже не поправить. Мэйбл забрала ее спустя пять дней. После долгого, напряженного первого взгляда Мэйбл облегченно и одобрительно улыбнулась. По пути в город она проникновенно сказала:

— Думаю, ты поняла, что жизнь важнее всего, остальное по сравнению с ней — ничто, Элизабет. Если человек понял, что надо жить, то проживет без ног, глаз, свободы, любви. Так всегда было и будет.

— Надо, наверное, беречь то, что осталось.

— И понимать, насколько это ценно.

— Мэйбл, я хочу сделать одно дело, прежде чем пойду работать: слетаю на пару дней к отцу. Мне бы раньше...

— Это хорошее дело, Элизабет.

И ты, Бетти, строишь новую жизнь. Жизнь в рамках тех ограничений, которые были созданы твоими непоправимыми ошибками. И стараешься получить от нее максимум того, что можешь. Поражаешься собственной отваге и несгибаемости. Напряженно и хорошо работаешь, радуя этим друзей и восхищая почитателей. Стараешься забыть, что ты в прямом смысле человек «до востребования». Когда ты начинаешь задумываться, почему они, взяв в заклад твою душу, не платят за это, Макс подсовывает тебе решение проблемы с везунком из Сент-Луиса, толстым, придурковатым и плутоватым человеком.

Ты пытаешься отказаться от этого отвратительного задания, зная, что ведешь битву, в которой обречена на поражение, и на сей раз ты уже знаешь, что снова будут кинокамеры, и, пряча свой стыд и ненависть, стремишься подставить партнера под камеры в самом нелепом и непристойном виде. Ты абсолютно ничего не чувствуешь — ни страха перед камерой, ни ощущений. Твое тело — это лишенный нервов послушный предмет, который ты научилась презирать. Это вульгарная податливая вещь, годящаяся лишь на услаждение толстых дураков. Этому хватило пары вечеров, чтобы спустить свой выигрыш, а на третий он еще и проиграл сорок тысяч. Когда он захотел вернуть уверенность в себе наедине с тобой, то оказалось, что крупные денежные потери довели его до импотенции. Полупьяный и беспомощный, он плачет, мотая головой из стороны в сторону и повторяя «мама, мама, мама».

После года ожиданий, стараясь не думать о том, что находишься в состоянии постоянного ожидания, ты получаешь новое задание: тебе препоручают счастливчика-богача из Венесуэлы. Ты стараешься выкрутиться, но с Максом это не проходит, у него на руках все козыри. На этот раз хоть без киносъемок. Но после того как венесуэльца расперло от гордости за успешное соблазнение, в нем проявляется настоящий садист.

Это маленький крепкий человечек, богатый, тщеславный. Много времени уделяет расчесыванию своих напомаженных волос. Однажды убедив себя в том, что ты считаешь его неотразимым, он дает волю своим маленьким, быстрым, твердым кулачкам, отпускает тебе шлепки, грязные словечки и презрительные взгляды. Он быстро выиграл, а теперь так же быстро проигрывает и от этого становится более неистовым и жестоким — как маленький злобный петушок. Тебе отказывает выдержка еще до того, как он расстается с последними остатками выигрыша. Когда он наносит тебе откровенный удар по еще не зажившей ране, ты прерываешь его игру мускулов размашистым ударом, от которого он кричит, как баба.

Когда он подползает к тебе с ясно читаемым на лице намерением убить, ты размахиваешься ногой и чувствуешь, как хрящевидные ткани его носа сплющиваются под ударом твоего колена, и тебе становится немного дурно. Но он продолжает наступать, глаза его и остаток лица по-прежнему выражают намерение убить тебя, и он подвывает от желания добраться до тебя, и тогда ты останавливаешь его только тем, что разбиваешь ближайшую вазу о его голову. Ты в горячечной спешке одеваешься, стараясь не смотреть на него, и бежишь прямо к Максу, потому что специальные проблемы специфического бизнеса должен решать специалист.

Выясняется, что тот жив. Рана болезненная, но не серьезная. Макс быстро и спокойно все улаживает. Потом он не говорит, как добился этого, но ей заявляет:

— Если кто-нибудь где-нибудь тут тронет тебя пальцем — дай мне знать немедленно. Ты не должна терпеть такие вещи от этих клоунов, дорогая. Ты слишком драгоценна, чтобы я позволил всяким фраерам трепать тебе нервы. Да, возьми свою долю. Пару ночей не выступай. Можешь съездить к своему старику или еще что. Обустраивайся здесь как следует. Мы сделаем все, чтобы тебе было хорошо, девочка.

36
{"b":"18633","o":1}