ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Однажды ночью каждое из созданий смиряет себя и ложится спать, – ответил Адам, – ибо оно рождено быть свободным и не может дольше оставаться рабом!

– Боюсь, будет уже поздно, когда все соберутся занять свои места здесь! – сказал я.

– Здесь не бывает «поздно» или «рано», – возразил он. – Для каждого его настоящее время наступает тогда, когда он впервые ложится спать. Мужчины не слишком быстро возвращаются домой, женщины приходят быстрее. Пустыня, дикая и угрюмая, лежит между теми, кто засыпает затем, чтоб умереть, и теми, кто ложится спать, чтобы вернуться к жизни. До того, как попадешь сюда, можно еще куда-то спешить, но здесь спешить уже некуда.

– Перед нашим взором, – сказала Ева, – вы были всегда: мы знали, что Мара найдет вас, и вы придете!

– Давно ли здесь лежит мой отец? – спросил я.

– Я ведь говорил вам уже, что годы не имеют значения для этого дома, – ответил Адам, – мы не обращаем на это внимания. Ваш отец проснется тогда, когда наступит его утро. Ваша мать, рядом с которой вы лежите…

– А! Так это моя мать! – воскликнул я.

– Да. Это она, женщина с раной на руке, – подтвердил он, – она встанет и уйдет задолго до того, как настанет ваше утро.

– Мне жаль.

– Лучше радуйтесь.

– Вот будет зрелище – достойное самого Бога, когда проснется такая женщина!

– Конечно, это зрелище, достойное того, чтобы его видел Бог; Тот, Кто Сотворил ее, будет рад тому, что она проснется! Он увидит, как возрождается Его воплощение, и будет доволен! Посмотрите на нее еще раз и ложитесь спать.

Он сделал так, чтобы луч света его свечи упал на прекрасное лицо моей матери.

– Она выглядит значительно моложе! – сказал я.

– Она и стала значительно моложе, – ответил он, – Даже Лилит уже выглядит чуть моложе!

Я лег и уже начал погружаться в благословенный сон.

– Но когда вы снова увидите свою мать – закончил он, – сразу вы не узнаете ее. Она продолжит свой путь, и будет становиться моложе до тех пор, пока не достигнет всего самого прекрасного, чего может достичь женщина – трудно предвидеть, насколько прекрасна она будет тогда. И тогда она откроет глаза и увидит с одной стороны от себя своего мужа, а с другой – сына, встанет и оставит их, и отправится к тому, кто был ей большим, чем они, и Отцом, и Братом.

Я слушал его, словно грезил наяву. Я замерз, но холод не причинял мне страданий и боли. Я чувствовал, как они возложили на меня белые, одежды смерти. А потом я все забыл. Бледная ночь вокруг меня была наполнена спящими лицами, но я тоже спал, не сознавая того, что сплю.

Глава 43

И ПРИШЕЛ СОН

Я не ощущал того, что происходило вокруг меня, не чувствовал глубокого, бесконечного холода, я был по-настоящему счастлив – даже больше, думаю, чем моя душа могла бы припомнить. Я не мог думать о тепле, как об источнике хотя бы малейшего удовольствия. Я помнил, что когда-то наслаждался им, но не мог вспомнить, как у меня это получалось. Холод успокаивал все тревоги, растворял в себе любую боль, утешал все печали. Утешал? Нет, не так. Печали таяли в ночи, подкравшейся ближе затем, чтобы восстановить все хорошее, чтобы стократ его преумножить. Я спокойно лежал, полный тихого ожидания, вдыхая влажные запахи щедрой Земли, знакомой с душами примул, ромашек и подснежников, которые спят в ней, дожидаясь своей Весны.

Как передать то удовольствие, которое может доставить этот мороз, когда спишь в нем, будучи в сознании, и зная также, что вставать не надо, можно лежать, вытянувшись, в полном покое! Насколько я остыл, словами не передать, так как становился все холоднее и холоднее – и жаждал еще большего холода. Я чувствовал себя все меньше и меньше, и все более и более счастливым, даже больше, чем можно представить. Я ничем не заслужил этого и никогда не молился ни о чем подобном, – и это было моим на основании того, что я был живым, а жив я был на основании той Воли, что жила во мне.

А затем пришли сны – толпами! Я лежал обнаженным на заснеженной вершине. Белая дымка волновалась вокруг меня, словно волны на море. В воздухе висела холодная луна, а вокруг луны и меня – ледяное небо, в котором жили я – и луна. Я был Адамом, который ждал Бога, чтобы тот вдохнул в мои ноздри дыхание жизни. Я не был Адамом, я чувствовал себя ребенком на груди у матери всего чистого и изначального, сияющей белым светом. Я был юношей на белом коне, скачущим с облака на облако в синих небесах; я не спеша торопился к какой-то возвышенной цели. Века я спал – или это были тысячелетия? Или только одна длинная ночь? Что проку спрашивать? Время ничего не могло со мной сделать; я был в стране размышлений – дальше ли, выше, чем семь измерений, десять чувств… Я думаю, я был там, где был – в сердце Бога. Я грезил в центре растопленного ледника; призрачная луна приближалась ближе и ближе; ветер и волны слышал я. Я лежал и слушал, как ветер, вода и луна воспевали мирное ожидание приближающегося освобождения. Я сказал, что засыпал периодически, но, как я это понимаю, то были торжественные, невесомые секунды, наполненные вечностью.

Затем внезапно, но ни разу не нарушив мое тихое счастье, все ошибки, которые я когда-либо делал, из самого далекого уголка моей еще земной памяти до настоящего момента, оказались со мной рядом. И в каждой из ошибок было мое собственное вполне сознательное я, признающее, отрекающееся, оплакивающее мертвое, примирившееся с каждым из тех, кого я обидел, кому причинил вред или оскорбил; каждая человеческая душа, о которой я думал плохое, стала непередаваемо дорога мне, и я смирил себя перед каждой из них, чтобы раз навсегда положить конец тем обидам, которые отдаляли нас друг от друга. Я рыдал у ног матери, наставлениями которой я пренебрегал; с горьким стыдом я признался своему отцу, что дважды солгал ему и долго старался забыть это, но так же долго об этом помнил и держал в памяти затем, чтобы в конце концов бросить эти две лжи к его ногам. Я был рабом всех тех, кого когда-то обидел. Сколько же заслуг нужно было, чтобы искупить вину перед ними! Для одного из них я построю такой дом, которого никогда еще не видела земля; для другого я вышколю таких коней, которых не видели до сих пор нигде на свете! Третьему я посажу такой сад, который нигде и никогда еще не расцветал такими чудесными цветами, и в нем будут тихие пруды, наполненные и оживленные бегущими водами! Я буду писать песни, чтобы сделать души людей более возвышенными, и буду писать сказки, чтобы они стали светлее! Я поверну силы мира в такое русло, чтобы они служили веселью и приносили людям радость открытия! Любовь наполнила меня! Любовь стала моей жизнью! Любовь была моей и того, кто меня создал, совершенная во всем!

Внезапно я оказался в полной темноте, в которой остались только блестки огоньков, которые живут в пещерах глаз, и я не мог уловить ни одного, даже призрачного, светляка. Но мое сердце, которое ничего не боялось и было исполнено бесконечной надежды, было спокойно. Я лежал, думая о том, каким будет свет, когда вернется, и что за новые создания придут вместе с ним, когда внезапно, без всякого сознательного усилия я сел и огляделся вокруг.

Луна заглядывала в низкие окна Палаты Смерти, горизонтальные, подобные окнам склепа. Ее длинные косые лучи текли над павшими, но еще не созревшими снопами жатвы Великого земледельца. Но нет, время жатвы настало! Собранные кем-то или сметенные мятущимся штормом, священные снопы пропали – здесь не было ни одного! Мертвые покинули меня! Я был один! У ужаса одиночества и забвения были такие глубины, о которых прежде я и не подозревал! Неужели прежде здесь не было ни одного вызревающего для пробуждения мертвого? Может, я всего лишь видел и их самих, и их красоту во сне? Откуда тогда эти стены? Почему пусты эти ложа? Нет же; просто они все уже встали! Они все уже за пределами вечного дня и забыли обо мне! Они оставили меня позади, одного! Стократ ужаснее могилы, которые оставлены их обитателями! Ведь их покой и даже одно лишь их присутствие успокаивало меня – наполняло мое сознание благословенным миром; теперь же у меня не было друзей, и те, кого я любил, были далеко от меня. Мгновение я сидел, застыв от ужаса. Я был когда-то наедине с Луной, которая светила с вершины небес; а теперь я был наедине с ней посреди огромного склепа; и она тоже оглядывалась вокруг, ища своих мертвых наводящим ужас бледным взглядом! Я вскочил на ноги и, пошатываясь, двинулся прочь из этого ужасного места.

61
{"b":"18652","o":1}