ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Волшебный миг очарования миновал.

Арлекин резко отдернул руку.

— Ты решил подурачить меня, мальчик? Ты ведь такой же, как мы? Разве ты не знаешь, что эту песню поет арлекин, и только арлекин?

— Я подумал...

Больше Джем не смог выдавить ни слова. Он сглупил. Ошибся. Это был не арлекин, не его арлекин. Это был арлекин из «Серебряных масок».

Джем закрыл глаза. Нужно было взять себя в руки и думать о том, что происходит сейчас.

Ему нужно было вернуться в ваганский лагерь.

И притом немедленно.

— Именем короля! — прозвучало несколько приглушенных, почтительных голосов. Карета въезжала в ворота Варби. Стоявшие по стойке «смирно» часовые приветствовали, как полагалось, карету с королевским гербом. Нужно было выпрыгнуть и как можно скорее убежать, пока карета не миновала арку ворот.

Арлекин схватил Джема за рукав. Пальцы у него оказались крепкими и цепкими, словно когти.

— Будет тебе, ваган, куда это ты вдруг заспешил?

— А пропуска у меня...

— Пропуск? За кого ты нас принимаешь? Для нас никакие пропуска не нужны, а также разрешения. И взяток мы никому не даем.

Джем попытался вырваться.

— Что вам нужно от меня?

Арлекин расхохотался.

— Ведь ты простой бродяга, верно? Скитаешься, так сказать, с какой-то грошовой труппой? Собираете жалкие медяки на уличных представлениях? Оставь эту жизнь, дитя! С нами ты попадешь в совсем иной мир! Скоро мы приедем в роскошный квартал, поужинаем варбийскими угрями и телятиной, а ужин нам подадут услужливые эджландцы-официанты. Мы будем пить тончайшие варльские вина и сладчайшие тиралосские. Быть может, даже паяц улыбнется, ну а ты, мальчик-ваган, улыбнешься непременно! Нынче ночью ты будешь спать на шелковых простынях...

— Я должен вернуться...

— Вот неразумное дитя! Став нашим другом, ты будешь носить прекрасное платье, будешь ездить в таких же роскошных экипажах, ты научишься хорошим манерам! У нас с паяцем было много таких приятелей, верно, паяц? О дитя, подумай о том, какой мир откроется перед тобой!

— Я же сказал: мне нужно идти! — воскликнул Джем, извиваясь и пытаясь вырвать руку. Наконец это ему удалось. Он дернулся и пнул арлекина в пах.

— Ох! — застонал арлекин и крикнул: — Эй, кучер! Он потянулся к колокольчику.

Динь-дон!

Но он опоздал. В следующее мгновение Джем распахнул золоченую дверцу и выпрыгнул из кареты на мостовую. А в тот миг, когда кучер остановил лошадей, Джем уже исчез во мраке дождливой ночи.

Паяц: — Холодная выдалась в этом году смена сезона.

Маска (морщась от боли): — Да и сами сезоны теперь уж не те, какими были когда-то, паяц.

Паяц: — Угу. И даже голодные бродяги стали не те, что прежде.

Маска (со стариковским вздохом): — А я возлагал такие надежды на этого мальчика.

Паяц: — О да, от него можно было ожидать многого. Быть может, он напомнил тебе другого мальчика, который некогда попался нам в пути?

Маска: — Ты говоришь о совершенно определенном мальчике?

Пауза.

Паяц: — О нашем любимце, об отраде наших очей, о нашем маленьком пропавшем ученике...

Маска: — Старина, ты знаешь меня слишком хорошо. (Снова вздох.) Но разве нам может снова встретиться мальчик, похожий на Тора?..

Карета, грохоча колесами по мостовой, въехала в фешенебельный квартал.

ГЛАВА 9

УТОНЧЕННАЯ ЖЕНЩИНА

«Мало что, — говаривала, бывало, Умбекка, — возмущает меня сильнее, нежели дуэньи. Разве это не возмутительно, когда нежная, невинная девушка, с трепетом стоящая на пороге совершеннолетия, поручена заботам нанятой прислуги?! Разве я в течение многих циклов не наблюдала за духовным, моральным и физическим состоянием моей бедной племянницы Элы? Разве я позволила бы кому-нибудь оторвать ее от моей груди? И теперь, когда моим заботам поручен другой сосуд добродетели, разве я рискну отдать его в чьи-то незаботливые, равнодушные руки? О нет, самая мысль об этом повергает меня в дрожь!»

Умбекка могла бы и больше распространяться на эту тему, и частенько так и делала. Однако, с какой бы жестокой критикой она ни обрушивалась на дуэний, была одна персона, для которой она делала исключение.

«Вы же понимаете, милочка, — говорила она, — что мои высказывания к вам отношения не имеют».

Что характерно — именно эта дуэнья и была главной и почти единственной слушательницей гневных тирад Умбекки. Это была ее давняя подруга из Ириона, вдова Воксвелл. После трагической гибели супруга несколько лун вдова прожила в Цветочном Домике, где за ней присматривала только одна-единственная старушка служанка. Но можно было не сомневаться (Умбекка, по крайней мере, не сомневалась) в том, что Бертен была несчастна. Разве могла она быть счастлива в опустевшем доме, когда на свете теперь не было ее драгоценного супруга? Ну и что, что сама вдова утверждала, что у нее все хорошо? Наверняка пережитое горе повредило рассудок бедной женщины. В итоге Умбекка, пользуясь своим авторитетом — как-никак она стала женой губернатора, — распорядилась, чтобы Цветочный Домик был заперт, служанка уволена и чтобы вдова переехала в дом губернатора.

Этот акт милосердия встретил в деревне горячую поддержку и одобрение — в особенности после того, как Эй Фиваль сделал его темой проповеди.

Некоторое время вдова жила счастливо (вернее, так все думали) в качестве компаньонки свой дорогой подруги, поэтому жители Ириона несколько удивились, узнав о том, что в конце концов вдова Воксвелл «воспользовалась ситуацией». Перед наступлением сезона Терона вдова должна была переехать в Варби и стать там дуэньей некоей мисс Пеллигрю. Целую луну, если не больше, только об этом и сплетничали. Некоторые искренне жалели «бедненькую госпожу Вильдроп», потрясенные неблагодарностью вдовы, другим была неприятна мысль о том, что вдова станет работать по найму, а третьи не без оснований указывали на то, что вдова совершенно не годится для такой работы.

Если на то пошло, вдова Воксвелл была однорукая.

Реакция Умбекки на это всех изумила. Люди думали, что она воспротивится, запретит подруге ехать в Варби. А она, напротив, весьма благосклонно отнеслась к планам Бертен. Умбекка посчитала, что вдова постепенно осознает свое новое место в жизни. Разве это благородно — жить в доме, где тебя принимают из милости? И что такого постыдного в том, чтобы служить в доме у уважаемых господ? Если уж теперь в высшем свете существуют дуэньи, то почему бы не стать дуэньей такой женщине, как Бертен Воксвелл, которая отличалась высочайшей моралью?

Если Умбекка о чем и сожалела, так только о том, что ее дорогая подруга станет растрачивать свои воспитательские таланты на чужое дитя. Вскоре мисс Кате также предстояло вступить в пору совершеннолетия и выйти в свет. По идее, можно было надеяться на то, что вдова сама поймет, на какую юную особу ей следует направить свой взор, в чем состоит ее долг. «Что ж, — могла бы с тяжким вздохом сказать Умбекка, — ни от кого в этом мире нельзя ожидать совершенства, и уж тем более — от женщины, обезумевшей от горя и тоски».

А когда вдова отправилась в Варби, вместе с ней поехала Умбекка.

— Нирри! — воскликнула толстуха, когда они с Катой вошли в дом.

Служанка Умбекки со всех ног бросилась им навстречу, напуганная тем, что хозяйка вернулась так рано. Умбекка сразу обрушилась на служанку с таким количеством приказов и упреков, что та растерялась.

— Помоги раздеться! Сними с меня драгоценности! Нет, ты только посмотри! Тут у нас что — приличный дом или притон какой-нибудь? Почему на столе еще не убрано после чая? И камин еще не зажжен? Мы будем ужинать в своих комнатах, и притом немедленно!

Да, только немедленная и обильная трапеза могла помочь Умбекке избавиться от злости.

Трапеза действительно была обильной. На публике Умбекка жеманничала, соблюдала этикет, а у себя дома, усевшись у камина, она с жадностью набрасывалась на еду и набивала рот пирожными, холодной курятиной, взбитыми сливками и вареными почками, тартинками с салатом и ломтиками окорока. Порядок поедания деликатесов значения не имел. Еду она хватала руками, а, прожевав очередную порцию, осыпала проклятиями порочную вдову Воксвелл, которая столь постыдным образом нарушила свой долг, так безобразно пренебрегла своими обязанностями.

15
{"b":"1867","o":1}