ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Подъездная дорожка окружала копию Fontana del Мого[15] Бернини. Дородный мавританский морской бог в центре был сделан из слишком уж блестящего мрамора. Я увидел, как из дома выбежала моя Нана, одетая в своем обычном молодежном стиле: все облегающее, сережки кольцами.

— Привет, — сказала она.

В ответ я произнес: «Хай».

— Как мило ты выглядишь! — одобрила она. На мне была рубашка-поло размером с хороший шатер и штаны цвета хаки, купленные по совету доктора Левина. — А ну-ка дай мне поцеловать это славное личико! — И она поцеловала меня затяжным поцелуем, стиснув мой зад. Я оглянулся на моих пораженных сопровождающих, как бы говоря: «Видите, что случается с культурными людьми, употребляющими форму обращения „вы“».

— Входи, — пригласила Нана. — Мой папа сгорает от нетерпения тебя увидеть. Обед готов. Только что застрелили трех барашков. — Она взяла меня за руку и потащила за собой, и ее плечи благоухали перечной мятой, как это иногда бывает у молодых женщин, — словно для того, чтобы еще больше осложнить мою жизнь.

Мы вошли в большой холл размером с хороший амбар. Четыре зеркала в позолоченных рамах отражали пустоту комнаты, создавая ощущение бесконечности, которое у меня всегда ассоциируется с загробной жизнью. За холлом последовала огромная комната, затем вторая и третья. Наконец мы попали в комнату, в которой стояло кожаное кресло с откидной спинкой, а напротив него висел плоский экран телевизора. Это напомнило мне дома моих бывших соседей в Нью-Йорке, молодых банкиров. Их «чердаки», как они гордо называли свои жилища, смахивали на военное бомбоубежище.

— Оглядись, — посоветовала Нана, снова входя в роль гида «Америкэн Экспресс». — Это традиционный дом сево. Планировка аналогична планировке любого крестьянского дома — только он немного больше. В прежние времена комнаты были расположены прямоугольником вокруг открытой дыры, через которую выходил дым. Мы не так примитивны, поэтому вместо такой дымовой дыры у нас есть маленький дворик.

Мы вышли в маленький дворик, который по праву мог бы называться национальным парком — причем не одной, а нескольких наций. Здесь было множество различных деревьев, от пальмы до тутового дерева, на которых распевали зяблики и чирикали воробьи, напоминая рыночных торговцев, сражающихся за единственного покупателя.

Двор был таким большим, что часто терялся из виду сам дом, окружавший его. Все пустые позолоченные комнаты, которые мы видели прежде, были всего лишь фасадом, потому что жизнь дома была сосредоточена в этом теплом зеленом центре, в котором, разумеется, стоял на якоре длинный стол, уставленный блюдами с ароматной пищей и графинами с темно-красным вином. При виде этой картины у меня потекли слюнки.

Отец Наны, хозяин дома, был окружен многочисленными гостями, чьи трели не уступали птичьим, раздававшимся у них над головой. Как только меня заметили, он закричал: «Тихо!» — и потянулся за предметом, похожим на бараний рог. Аналогичный предмет, наполненный вином, моментально был подан мне пожилым слугой. Гости, разглядев мои габариты, скрытые просторной одеждой, начали цокать языком и издавать восклицания.

— Тихо, вы, гортанный народ сево! — закричал хозяин, и его тщедушное тело дернулось, словно через него пропустили электрический ток или же заклеймили, как скот. — Сегодня вечером среди нас великий человек! Сейчас мы пьем за сына Бориса Вайнберга, за милого молодого Мишу, который прежде жил в Санкт-Петербурге, а скоро будет в Брюсселе — и всегда в Иерусалиме. Ну, все знают, что у Вайнбергов долгая и мирная история в нашей стране. Они наши братья, и кем бы ни был их враг, он также и наш враг. Миша, послушайте меня и вникните в мои слова! Когда вы здесь, среди сево, моя мать будет вашей матерью, моя жена — вашей сестрой, мой племянник — вашим дядей, моя дочь — вашей женой, и в моем колодце всегда найдется вода, чтобы вас напоить.

— Верно! Верно! — подхватили собравшиеся и подняли свои роги, а я — свой.

Терпкая жидкость потекла у меня по подбородку. Я смотрел влажными глазами в пьяном недоумении на маленького человечка, из чьего семени произошла моя Нана. Сейчас этот человек глядел мне прямо в глаза, глядел как на свою собственность — именно так я смотрю на сосиску за завтраком. Когда он сделал бесплодную попытку обнять меня всего, мальчишеское тельце мистера Нанабрагова снова дернулось, и он чуть не выпрыгнул из своей наполовину расстегнутой льняной рубашки. Он как-то безапелляционно фыркнул и вытер нос запястьем. И снова дернулся, демонстрируя загорелую грудь, поросшую густыми седыми волосами, но гладкую и твердую. Затем он навалился на меня и поцеловал в обе щеки. Я чувствовал, как он дергается и вибрирует, прислонившись ко мне, — это напомнило мне электробритву, которой я бреюсь каждое утро.

— Мистер Нанабрагов, — обратился я к нему, наслаждаясь свежим теплом отца почти так же, как теплом его дочери. — Ваша Нана сделала меня здесь таким счастливым! Я почти что хочу, чтобы эта война никогда не кончалась.

— Я тоже, дорогой мальчик, — ответил мистер Нанабрагов. — Я тоже. — Он отпустил меня, затем повернулся к дочери. — Наночка, — сказал он, — пойди-ка помоги женщинам с барашками, мое сокровище. Скажи своей маме, что, если она пережарит кебабы, я скормлю ее волкам. И нам нужны еще лепешки, дорогая. Твой новый кавалер любит поесть, судя по его виду. Разве же мы посмеем оставить его голодным?

— Я хочу остаться, папа, — возразила Нана. Подбоченившись, она бросила на отца сердитый взгляд упрямого подростка. Она была так не похожа на своего отца: он — крошечная нервная снежинка, она — большой широкий сосуд, полный надеждой и похотью. Только их красные полные губы были похожи.

— Обед только для мужчин, мой ангел, — сказал папа Нанабрагов, и тут я заметил, что двор заполнен представителями сильного пола, не вызывающего вдохновения. — Ступай веселиться с подружками на кухне. Какого славного барашка вы приготовите! Только не пережарьте его. Ты же хочешь, чтобы твой кавалер оставался счастливым? Какой он чудесный парень.

— Это так старомодно, — ответила ему Нана по-английски. — Это так… ну, не знаю… такое средневековье!

— Что такое, мое солнышко? — переспросил отец. — Ты же знаешь, я не силен в английском. Даже мой русский слабоват. А теперь ступай. Лети. Подожди-ка… Поцелуй меня, прежде чем покинешь нас.

Мне никогда еще не доводилось видеть, как моя Нана подавляет гнев, поскольку она никогда на меня не злилась. Она тяжело дышала, и мне показалось, что она сейчас расплачется. Но вместо этого она подошла к отцу, обняла его и послушно поцеловала шесть раз — по разу в каждую щеку, по разу в каждый висок и дважды в мясистый нос, загнутый вниз, как запятая. Он пощекотал ее. Она рассмеялась. Он как-то странно дернулся и шлепнул Нану по попке.

— Знаете, сэр, — обратился я к нему, — было бы приятно, если бы Нана со своими подружками сидела за столом. Женщины такие хорошенькие.

— При всем своем уважении я не согласен, — возразил мистер Нанабрагов. — Всему свое время — и красоте, и серьезности. Давайте-ка есть!

Глава 28

МЕРТВЫЕ ДЕМОКРАТЫ

На моих сотрапезников нашло вдохновение. Они ели пылко и вдохновенно. Ели руками. Я занял большую часть стола, и они тянулись через меня, чуть ли не касаясь моего носа или подбородка, чтобы схватить кусок хачапури или фазана или начиненный виноградный лист. Они втягивали пишу одной стороной рта, одновременно рассказывая армянские анекдоты второй половиной. Еда была вкусной, мясо жирным и как раз в меру прожаренным, сыр слегка подкопчен, а клецки в супе были черны от перца, так что можно было и расчихаться, и раскашляться. Я разнервничался и незаметно бросил несколько таблеток «Ативана» в свой рог с вином, чтобы они растворились в крепком вине свани. Но, несмотря на весь «Ативан» в мире, мне не удалось справиться с чувством тревоги. Я начал раскачиваться взад и вперед, как делаю всегда, сталкиваясь с пищей такого масштаба. Мистер Нанабрагов счел это каким-то хасидским знаком и начал произносить тост за Израиль.

вернуться

15

Фонтан Мавра (ит.). Находится в Риме, на площади Навона. В середине XVII века реконструирован по проекту итальянского архитектора и скульптора Джан Лоренцо Бернини (1598–1680).

50
{"b":"186844","o":1}