ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

«Метрдотель» ретировался, и мы остались сидеть вдвоем за стойкой бара, разделенные пустым табуретом и пистолетом бледнолицего. Разговаривать он не хотел, и я от скуки стал разглядывать этикетки на бутылках. У Даузера было все, что душе угодно, — вплоть до данцигской «Золотой водки» и двадцатилетнего бургундского.

Минут через десять он вернулся, переодевшись в другой костюм. Губы у него были красными и слегка припухшими, точно их кто-то жевал.

— Красивая женщина, — заметил я, чтобы его подколоть.

Но он был в слишком хорошем расположении духа, чтобы обращать внимание на колкости.

— Арчер, у меня есть к тебе предложение. — Он даже положил руку мне на плечо. — Чисто деловое предложение.

Я встал, освобождая плечо от его руки.

— У вас очень странная манера вести дела.

— Забудем об этом, — сказал он, как будто я перед ним извинялся. — Блэйни, спрячь свой пугач. Ты сказал, значит, что работаешь на старуху Лоуренс. Так вот, вместо этого я предлагаю тебе поработать на меня. Что скажешь?

— А что надо делать? Вспарывать матрацы?

Он проглотил это без звука.

— То же, что и делал. Ты ищешь Галли Лоуренс? Ну и валяй ищи. Поезжай в Палм-Спрингс. Найдешь — получишь тысячу. За Джо — пять.

— Зачем они вам?

— Люблю я их, как родных. И еще хочу показать им мой новый телевизор.

— Почему бы вам самому за ними не съездить?

Он помедлил, но потом все же признался:

— Они уже не на моей территории. Не люблю залезать на чужую землю. И потом, ты ведь все равно сделаешь это для меня, верно?

— Ладно, если вам так хочется. — Я решил, что легко отделался, и не спорил.

— Вот это другой разговор, — сказал он. — Ты мне — малыша Джо, а я тебе — пять штук на бочку.

— Джо живого или мертвого?

— Живого, если получится. Если мертвого — договор остается в силе. Условия — лучше некуда. — Он повернулся к Блэйни. — Пистолет нашего друга у тебя?

— У меня, — ответил Блэйни, вскочив перед боссом.

— Ладно, отдашь ему на выходе. — Даузер снова повернулся ко мне, улыбаясь с волчьим обаянием. — Не обижайся на нас, старина. Каждый за себя, такая у меня философия. Разве не правильно?

— По поводу «каждого за себя» должен заметить, что я всегда беру задаток. — Я не хотел брать деньги у Даузера, но другого выхода не было. Ибо давать и получать деньги, требовать денег и отказывать в них было для Даузера основной формой общения с людьми. Помимо угроз, побоев, запугивания и пыток.

Он хмыкнул и сунул мне стодолларовую бумажку. Деньги впитывают в себя что-то от характера людей, которые к ним прикасаются. И мне показалось, что полученная от Даузера бумажка извивается у меня в руке, словно жирный зеленый червяк.

8

В десять вечера я уже был в Палм-Спрингс и принялся прочесывать бары. Сначала я прошел по одной стороне главной улицы, а потом двинулся по другой — в обратную сторону. Старые и молодые, худые и толстые, бармены встречали меня одной и той же жалостливо-насмешливой улыбкой. Они смотрели на фотографию, потом на меня и снова на фотографию: «Да, хороша девчонка. Нет, я такой здесь не видел». «Что за беда, приятель? Подумаешь, жена сбежала». «Если в она была здесь вчера вечером, я бы ее заметил». «А кто она, ваша дочь?» Последнее было особенно обидно.

Потратив шесть долларов на спиртное, к которому я не прикасался или, во всяком случае, оставлял недопитым, я наконец напал на след. Случилось это в «Лассо» — небольшом баре в узеньком, неприметном переулке. Заведение представляло собой несколько уменьшенную копию старинных ковбойских салунов — бычьи рога над стойкой, стулья и табуреты, обитые клепаной седельной кожей, на стенах — фотообои, изображавшие Палм-Спрингс в ту пору, когда городок был небольшим форпостом в пустыне. Времена эти, впрочем, были не так уж далеки. Владелец «Лассо» потратил немало усилий на то, чтобы воссоздать здесь традиции Дикого Запада, хотя в этих краях многие из них еще оставались сегодняшним днем.

В глубине зала двое хулиганского вида юнцов играли в шафлборд[3]. Наблюдавший за игрой бармен вернулся на свое место, как только я сел у стойки. Это был моложавый мужчина в ковбойской рубашке и джинсах, подпоясанных широким ремнем из тисненой воловьей кожи.

Я заказал виски с содовой. Когда он налил мне, я показал ему фотографию и продекламировал свою маленькую речь. Он взглянул на меня, потом на фотографию и снова на меня, но без обычной жалостливо-насмешливой улыбки. У него были большие карие глаза, уголки которых были опущены вниз, что придавало ему сходство с коккер-спаниелем. Я прочел в них искреннее желание помочь.

— Да, я узнал ее, — сказал он. — Она была здесь вчера вечером. Вчера у нас тьма народу толклась, вы просто не поверите. По понедельникам людей поменьше — отдыхают после уик-энда.

— Как ее зовут? — спросил я, подумав про себя, что как-то слишком уж легко все получилось. Или выпитое по барам виски сделало меня слишком подозрительным?

— Я не расслышал. Они не у стойки сидели, а там, в зале, рядом со столиком для шафлборда. Выпивку я туда носил. Дайкири они заказывали.

— Они — это кто?

— Она была с каким-то мужчиной, — осторожно ответил он после паузы.

— Вы его знаете?

— Не то чтобы знаю, но несколько раз видел его здесь.

— Может быть, знаете, как его зовут?

— Возможно. Знал, по-моему, но из головы вылетело. — Он закурил сигарету, пытаясь придать лицу непроницаемое выражение, но это у него не получилось.

Сдача с десяти долларов, которые я ему дал, лежала на стойке бара между нами. Я пододвинул деньги ему.

— Опишите мне его, сможете?

— Может, смогу, а может, и нет. — Он поежился в своей ковбойке, с тоской глядя на деньги. — Я ведь не знаю, о чем идет речь, мистер. Если тут иском о разводе или еще чем таким пахнет, то мне языком болтать резону нет, потом по судам затаскают.

— Развод тут ни при чем, — заверил я его, добавив, что речь идет об ушедшей из дому дочери. Хотя если тут были замешаны люди вроде Даузера и Тарантини, дело этим наверняка не исчерпывалось. Однако бармену я о них ничего не сказал, да и сам постарался на время забыть эту парочку.

Но мой ковбой продолжал нервничать, не решаясь прикоснуться к долларовым бумажкам и серебру, которые лежали перед ним на глянцевитой черной поверхности стойки.

— Мне надо подумать, — выдавил он с мукой на лице. — Постараюсь вспомнить имя того парня.

Держась как можно небрежнее, он отошел к другому концу стойки и вытащил из-под нее телефонный аппарат. Он навалился на стойку, прикрывая телефон собственным телом, чтобы я не увидел, какой он набирает номер. Ответа он ждал долго. Когда ему наконец ответили, он заговорил очень тихо, в самую трубку.

Потом он быстрым шагом вернулся ко мне и взял со стойки мой пустой стакан.

— Выпьете что-нибудь еще, сэр?

Я взглянул на часы: почти полночь.

— Пожалуй.

Он поставил второй стакан рядом с деньгами.

— Отсчитать из этих, сэр?

— Как хотите. Боитесь без барыша остаться?

— Не понимаю вас, сэр, — ответил он. Однако он явно ждал, чтобы я добавил.

Я сунул ему еще доллар.

— Что вам сообщил по телефону ваш друг?

— Вы хотите сказать, подруга, сэр? — с улыбкой поправил он. — Она сказала, что подъедет к закрытию бара.

— Когда вы закрываете?

— В два.

— Я, пожалуй, пересяду за столик.

Он явно почувствовал облегчение. Выхватив из-под стойки полотенце, он принялся протирать стаканы, что-то напевая под нос.

Сидя за столиком в дальнем конце зала, я спрашивал себя, не окажется ли этот бар тупиком в моих поисках Галли Лоуренс. Двое юнцов, сбросив пиджаки, продолжали играть в шафлборд. Красные выиграли у синих — значит, синим платить за выпивку. Пили ребята водку, хотя ни тому, ни другому, наверное, не было восемнадцати.

Вскоре после полуночи в бар вошли двое пузатых коротышек, в нелепых широкополых шляпах и джинсах. Они были очень придирчивы в выборе напитков и разговаривали громкими, слегка визгливыми тенорами, разносившимися на весь зал. Они наперебой рассказывали друг другу о своих недавних светских триумфах, то и дело упоминая громкие имена. Меня эти двое не заинтересовали.

вернуться

3

Шафлборд — настольная игра, в которой монеты или диски передвигают по разделенной на клетки доске.

9
{"b":"18691","o":1}