ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

В это же самое время папа Евгений выехал из Флоренции и направился в Болонью, где стал вести переговоры о новом мирном соглашении между Лигой и герцогом, приводя последнему в качестве довода, что в случае его отказа от замирения он вынужден будет склониться на просьбы Лиги и уступить ей графа Франческо, который был пока у него на жалованьи и сражался в качестве его союзника. И хотя глава церкви тратил в этих переговорах немало усилий, все они оказались тщетными, ибо герцог не шел на соглашение без сдачи Генуи, а Лига требовала, чтобы Генуя оставалась независимой. Поэтому обе стороны не очень стремились к миру, но готовились к войне.

Когда Пиччинино явился в Лукку, флорентийцы, опасаясь нового его продвижения, направили в пизанские земли отряды кавалерии под командованием Нери ди Джино и добились от папы, чтобы граф Франческо атаковал Никколо, а сами с войском своим остановились у Санта-Гонда. Находившийся в Лукке Пиччинино требовал, чтобы ему дали пройти в Неаполитанское королевство, угрожая в случае отказа идти напролом. Силы обеих сторон были равные, полководцы не уступали друг другу в воинском искусстве, и никто не хотел первым испытывать судьбу. Удерживала их и холодная погода — дело было в декабре — и потому довольно долго и те, и другие бездействовали. Первым зашевелился Никколо Пиччинино, которому сообщили, что если он ночью нападет на Вико-Лизано, то легко им завладеет. Никколо выступил, взять Вико ему не удалось, и он принялся опустошать прилегающую местность, а городок Сан-Джованни-алла-Вена сжег, предварительно разграбив его.

Эта операция, хоть она в значительной мере не удалась, вдохнула, однако, в Никколо решимость к дальнейшим действиям, в особенности после того, как он убедился, что граф и Нери ничего не предприняли в ответ. Он напал на Санта-Мария-ин-Кастелло и на Филетто и захватил их. Флорентийские войска и тут не сдвинулись с места, не потому чтобы граф боялся выступать, а вследствие того, что флорентийское правительство войны еще не объявляло из уважения к папе, который вел мирные переговоры. Осторожное поведение флорентийцев неприятель приписал страху, и это придало ему дерзости: решено было штурмом взять Баргу, и туда бросили все силы. При известии об этом новом нападении флорентийцы уже оставили всякую щепетильность и решили не только оказать помощь Барге, но и напасть на владения Лукки. Граф двинулся навстречу Никколо, завязал с ним битву под самой Баргой, разбил его и, почти окончательно разгромив, вынудил снять осаду.

Между тем венецианцы, считая, что герцог нарушил мир, послали своего полководца Джован Франческо да Гонзага в Гьярададду, и он произвел в землях герцога такие опустошения, что заставил его отозвать Никколо Пиччинино из Тосканы. Это обстоятельство, а также поражение, которое понес Никколо, вдохнули во флорентийцев решимость предпринять завоевание Лукки и надежду на успешный исход этого замысла. Тут их не удерживали ни страх, ни какая бы то ни было щепетильность: бояться они могли только герцога — а он вынужден был обороняться от венецианских войск; что же касается граждан Лукки, то они открыли ворота врагу Флоренции и дали ему возможность вести военные действия, а потому никаких оснований жаловаться не имели.

XI

В апреле 1437 года граф двинул свои войска. Но флорентийцы решили до захвата чужих земель освободить свои собственные, а потому вернули себе Санта-Мария-ин-Кастелло и все занятое до того войсками Пиччинино. Затем, обратившись в сторону Лукки, напали на Камайоре, жители которого сдались, ибо хотя они оставались верными своим владетелям, страх перед подступившим вплотную врагом оказался сильнее верности далеким друзьям. По той же причине без труда заняты были также Масса и Сарцана. После этого в конце мая войска повернули на Лукку, уничтожая посевы и зерновые запасы, сжигая деревни, вырубая виноградники и плодовые деревья, угоняя скот, словом, подвергая эту местность всем тем опустошениям, которым обычно подвергают вражеские земли. Что же касается жителей Лукки, то, видя, что герцог бросил их на произвол судьбы и что владений своих им не защитить, они их оставили и постарались усилить оборону города, возведя укрепления и применив все возможные защитные средства. В возможности для города успешно обороняться они не сомневались — войск в нем было достаточно, — уверенность их подкреплялась к тому же примером других не удавшихся флорентийцам попыток завладеть Луккой. Опасались они только колебаний народных низов, которые, утомившись от тягот осады, могли к соображениям о грозящих им опасностях оказаться более чувствительными, чем к помыслам о свободе сограждан, и пойти на постыдное и гибельное соглашение с врагом. И вот, дабы укрепить в нем решимость к обороне, народ собрали на главной площади, и один из самых пожилых и мудрых граждан обратился к нему со следующей речью:

«Вы без сомнения не раз слышали, что содеянное по необходимости не может заслуживать ни похвалы, ни порицания. Поэтому вы допустили бы большую ошибку, если бы подумали, что войну эту, которую сейчас ведут против нас флорентийцы, мы сами на себя навлекли тем, что приняли герцогские войска и дали им возможность напасть на флорентийские. Вы хорошо знаете давнишнюю враждебность к вам жителей Флоренции и знаете также, что повинны в этой враждебности не нанесенные вами обиды и вызванный ими страх, а ваша слабость и властолюбие флорентийцев: первая порождает у них надежду на то, что вас можно поработить, а второе побуждает их к этому. Не думайте, что какие-либо ваши заслуги перед ними могут заглушить в них это стремление, а какой-либо враждебный ваш поступок усилить его. Поэтому они неизбежно должны будут делать все возможное, чтобы отнять у вас свободу, а вы должны все делать, чтобы ее защитить. Можно, разумеется, скорбеть по поводу всего, что мы и они совершаем, преследуя эти цели, но отнюдь не удивляться. Итак, будем скорбеть о том, что они нападают на нас, осаждают и захватывают наши города, сжигают дома и опустошают земли. Но кто из нас настолько глуп, чтобы удивляться этому? Ибо если бы мы могли, то творили бы у них то же самое, а то и хуже. Они начали эту войну с нами из-за прихода Никколо. Но если бы он и не появился, они затеяли бы ее по какому-нибудь иному поводу, а отсрочка, может быть, еще и усилила бы бедствие. Так что не приход Никколо надо тут винить, а злую нашу судьбу и их властолюбивую природу. Кроме того, мы никак не могли отказать герцогу в приеме его войск, а когда уж они пришли, то не в нашей власти было удержать их от военных действий. Вы хорошо знаете, что без чьей-либо могущественной помощи мы держаться не в состоянии, а помощи более верной и более сильной, чем герцогская, мы ниоткуда не получим. Он вернул нам свободу, для него и разумнее всего поддерживать ее, и к тому же он всегда был самым ярым противником наших врагов. Поэтому если бы, не желая повредить флорентийцам, мы навлекли на себя гнев герцога, то потеряли бы друга, а врагов бы усилили и облегчили бы им возможность нападать на нас. Вот почему война и сохранение дружбы с герцогом нам выгоднее, чем мир и утрата этой дружбы. И мы должны рассчитывать на то, что он избавит нас от опасности, которую навлек на нас, — только бы сами мы оставались себе верны. Вы знаете, как яростно нападали на нас неоднократно флорентийцы и с какой славой мы от них оборонялись. Нередко единственное, на что мы могли надеяться, — это на Бога и на время, и всякий раз они нас спасали. Если мы защищались тогда, почему нам не защищаться теперь? Тогда вся Италия оставила нас на произвол их алчности, теперь с нами герцог, да можно полагать, что и венецианцы не будут охотно действовать против нас, ибо им совсем не на руку чрезмерное усиление Флоренции. В тот раз флорентийцы могли действовать гораздо свободнее и больше рассчитывать на чью-либо помощь, да и сами по себе были гораздо сильнее, а мы, напротив, куда слабее во всех отношениях, ибо тогда мы защищали тирана, а теперь защищаем самих себя. Тогда вся слава обороны принадлежала другому, теперь она принадлежит нам; тогда наши враги нападали на нас в полном согласии между собой, теперь у них раздоры и вся Италия полна их изгнанниками. Но даже если бы у нас не было всех этих надежд, то к самой упорной самозащите должна побудить нас некая величайшая необходимость. Каждого врага следует опасаться, ибо он всегда ищет славы для себя и гибели своих противников. Но более всех должны мы страшиться флорентийцев, ибо уж их-то не удовлетворит наша покорность, наша дань и власть над нашим городом, им нужны будем мы сами и наше личное добро, чтобы жестокость свою они могли утолить нашей кровью, а алчность нашим имуществом. Так что каждый из нас, кто бы он ни был, должен за себя опасаться. И поэтому пусть не ввергает вас в уныние вид наших вытоптанных полей, сожженных домов, захваченных врагом замков. Если мы сохраним наш город, удержим и все остальное, а если мы его потеряем, то какой толк будет нам в этом остальном? Ибо если мы сохраним свободу, врагам нашим трудно будет удерживать захваченное у нас, а если мы утратим ее, то и от добра никакой пользы не увидим. Беритесь же за оружие и, сражаясь, не забывайте, что наградой за победу станет спасение не только отечества, но и домов ваших и детей». Эти последние слова встречены были народом с величайшим подъемом, все единодушно поклялись скорее умереть, чем сдаться или хотя бы подумать о таком соглашении, которое могло бы хоть как-то запятнать свободу отечества, и тотчас же приняты были все меры, необходимые для обороны осажденного города.

84
{"b":"18717","o":1}