ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Иди к черту, ведьма!
Блондинки тоже в тренде
Большой роман о математике. История мира через призму математики
Камни для царевны
Благодарный позвоночник. Как навсегда избавить его от боли. Домашняя кинезиология
Шпаргалка для некроманта
Клинки императора
Принц Дома Ночи
Тета-исцеление. Тренинг по методу Вианны Стайбл. Задействуй уникальные способности мозга. Исполняй желания, изменяй реальность
A
A

Так что я сказал все это ему.

— О да? — ответил он (эту фразу он, наверное, подцепил из старого фильма с Кларком Гейблом, такие крутят сейчас на ретроспективах в Classics).

— Да, — я сказал ему. — И это объясняет твой жалкий угнетенный вид, твое нытье, ворчание и антиобщественное брюзжание.

— Точно?? — спросил он.

— Да, это так, полубратец, — ответил я.

Я видел, как он шевелил мозгами в поисках ответа; поверьте, я даже почувствовал, как дрожит пол от его усилий.

— Не знаю, в чем моя проблема, — наконец произнес мой неуклюжий братец, — но твоя проблема в том, что ты социально несознателен.

— Я что?

— Ты социально несознателен.

Он подошел ближе, и я поглядел в его узкие, хитрые глаза.

— Это звучит, — сказал я, — как бессмысленное повторение фразы, заготовленной для тебя твоими дружками из клуба Эрни Бевина…

— … который поставил тебя туда, где ты есть.

— Кто поставил? И куда?

А теперь этот мой дражайший 50-%-ный родственник подошел и начал протыкать мою грудную клетку толстым, грязным пальцем.

— Это администрация Эттли, — сказал мой бр-ц своим ноющим, жалующимся голосом, — освободила рабочих людей и дала тинэйджерам их экономические привилегии.

— Так ты одобряешь меня.

— Что?

— Если нам дали привилегии парни Эрни Бевина, то вы должны одобрять нас.

— Нет, о нет.

— Нет?

— Это было незапланированное происшествие, — сказал он. — Я говорю о том, что вы, детишки, получили все эти высокооплачиваемые работы и досуг.

— Так это не было запланировано?

— Нет. А вы благодарны нам? Ни капельки.

В конце концов я с ним согласился.

— А почему это мы должны быть благодарны? — сказал я. — Твои либеральничающие дружки добились того, что хотели, когда взяли власть в свои руки, и почему это мы, сорванцы, должны благодарить их за то, что является их наипервейшей обязанностью?

Эта мысль заставила его остановиться. Можно было слышать его запыхавшиеся мозги, ворочавшиеся за красным, скрипящим лицом, до тех пор, пока он не прокричал неистово:

— Ты — предатель рабочего класса!

Я взял палец дурака, который все еще тыкался в мой торс, оттолкнул его подальше от себя и сказал:

— Я не предатель рабочего класса, потому что я не принадлежу рабочему классу, а поэтому не могу предать его.

— Н-ннхн! — скривил он рот. — Ты принадлежишь к высшему классу, как я предполагаю.

Я зевнул.

— И ты отрицаешь рабочий класс, из которого ты вышел.

Я еще раз зевнул.

— Ты жалкий старый доисторический монстр, — проговорил я. — Я не отрицаю рабочий класс, и я не принадлежу к высшему классу по одной простой причине, а именно потому, что ни один из них не интересует меня ни капельки, никогда не интересовал, и никогда не будет интересовать. Попытайся понять это, тупица! Я не заинтересован во всей этой классовой лаже, которая, кажется, очень волнует тебя и всех налогоплательщиков — волнует вас всех, на чьей бы стороне вы не были.

Он пялился на меня. Я понимал, что если он осознает, что все это было сказано мной серьезно и тысячи ребят думают так же, как и я, у его поганого маленького мирка отвалится дно.

— Ты распутный, — неожиданно закричал он, — аморальный! И все вы, тинэйджеры, точно такие же!

Я смерил взглядом неуклюжего пня, потом медленно заговорил.

— Я скажу тебе кое-что о тинэйджерах, если сравнивать их с тобой, каким я тебя помню 10 лет назад…. Так вот, мы моем ноги, регулярно меняем нижнее белье и не держим пустых бутылок под кроватью — потому что не прикасаемся к этим штукам.

Сказав это, я покинул его, потому что, если честно, все это было лишь потерей времени, лабудой, причем настолько очевидной, и, скажу отдуши, — я терпеть не могу споры. Если они считают, что все это кошачий хрен, ну, что же, пусть себе думают, и удачи им!

Я, должно быть, бормотал все это вслух, идя по коридору, потому что голос на лестничной балюстраде сказал, "Что, деньги считаешь, или с чертями беседуешь? ", и, конечно, это была моя дражайшая старушка Мама. Она стояла там, опираясь на перила, словно кто-то из телепостановки Теннеси Уильямса. Так что я сказал ей:

— Здорово, Мадам Бланш.

На один миг она выглядела довольной, какими обычно бывают женщины, когда ты говоришь им что-нибудь сексуальное, неважно, насколько сокровенное, и они думают, что это льстит им, но потом она разглядела, что я был холоден, как лед, и исполнен сарказма. На ее великолепном лице снова появилось выражение «На уступки не идем».

Но атаку я начал первым.

— Как поживает твой гарем наоборот? — сказал я ей.

— Э? — переспросила моя Мама.

— Жильцы — жиголо, дружки — Джоуи, — продолжал я, чтобы яснее выразиться.

Будто в подтверждение моих слов, двое из них прошли в этот миг, помешав моей Маме сравнять меня с землей. А я видел, что она собиралась сделать это по ее едкому взгляду, который теперь трансформировался в тошнотворно-желанный, натянутый и заманчивый. Она включила его, будто лампочку, при виде двух мясистых Мальтийцев, которые прошли между нами, испуская запах мужества вместо дезодоранта.

Как только они протиснулись мимо нее к лестнице, обменявшись любезностями, она повернулась ко мне и прошипела:

— Ах ты, маленький крысенок.

— Матери лучше знать, — ответил я ей.

— Ты уже вырос из своих ботинок, — сказала она.

— Туфель, — поправил я ее.

Она набрала воздух в легкие и выдохнула его с шумом.

— Ты тратишь слишком много денег, вот в чем твоя проблема!

— Это как раз не моя проблема, Ма.

— Все вы такие, тинэйджеры.

— Я устал слушать это, — сказал я. — Хорошо, у нас ребят, слишком много бабок! Ну, скажи, что ты предлагаешь предпринять по этому поводу?

— Все эти деньги, — сказала она, глядя на меня так, будто у меня из ушей вываливались банкноты, и она могла подхватить их на лету, — а ведь вы еще только подростки, у которых нет ответственности, с которой можно тратить эти деньги!

— Послушай меня, — сказал я. — Кто сделал нас подростками?

— Что?

— Вы сделали нас подростками со своими парламентскими заседателями, — сказал я ей терпеливо. — Вы думали, «Это поставит маленьких ублюдков на их место, никаких легальных прав», и так далее, и вы сделали нас подростками. Отличненько. Это также освободило нас от обязанностей, не так ли? Потому что какие у тебя могут быть обязанности, когда у тебя нет никаких прав? А потом началось веселье, мы стали бросать деньги на ветер и неожиданно вы, стариканы, обнаружили, что, хоть у нас и не было никаких прав, мы имели власть над деньгами. Другими словами — послушай меня, Ма, — хоть вы и не собирались этого делать, вы дали нам деньги и отобрали обязанности. Ты следишь за ходом моих рассуждений? Ну, о'кей! Вы, взрослые, обнаружили, что сваренные вами законы дали вам все обязанности и никакого веселья, а нам — все наоборот, и вам это, естественно, не нравится. Ну, а нам, ребятам, это нравится, понимаешь? Нам это очень нравится, Ма! Пусть все так и остается.

Здесь я исчерпал себя. Почему я объясняю это им, говорю, как парень-Методист, если я им все равно не интересен?

Мама, которая не приняла этого (я имею в виду, мои идеи), хоть она и ухватила суть дела, теперь поменяла тактику, что насторожило меня. Она молча спустилась с лестницы и начала уговаривать меня зайти в ее личные апартаменты, что она делала и раньше, чтобы причинить мне какие-нибудь неприятности, и, как и раньше, я решил, что лучше просто уйти отсюда и не следовать за ней. Однако она разгадала мои мысли, потому что выскочила из своей комнаты, застав меня у открытой двери, и схватила меня за рукав.

— Я должна поговорить с тобой, сынок, — сказала она.

— В таком случае поговори со мной на улице, — ответил я ее, пытаясь выйти через дверь, но она не отпускала меня.

— Нет, в моей комнате, это очень важно, — продолжала нашептывать она.

Вот, пожалуйста, мы практически боролись на пороге, но тут она отпустила меня и сказала:

8
{"b":"18720","o":1}