ЛитМир - Электронная Библиотека

Мужчина в красном вдруг поднял голову, посмотрел в нашу сторону, помахал рукой и поздоровался. Голос у него был слегка гнусавый, как у кота из мультиков. Опустив наземь малиновую коробку, которую нес, мужчина направился в нашу сторону. Его красные ковбойские башмаки простучали по ступенькам крыльца. Он встал напротив нас и улыбнулся. Выглядел он так, словно его по макушку залили кетчупом.

– Добрый день, – еле слышно произнесла мать, сжимая отцовскую руку. Тот был как чайник, готовый закипеть.

– Верджил Сайке, – представился мужчина. У него были густые красные брови, открытое, доброжелательное лицо и светло-карие глаза, которые казались почти оранжевыми. – Рад познакомиться, – добавил он, подавая руку отцу.

Отца затрясло. Он глядел на руку Верджила Сайкс, да так, словно та была вымазана в коровьем дерьме.

Наверное, я перенервничал, не знаю. Я не успел подумать. Я просто шагнул вперед и пожал протянутую руку. Рука была горячей, как будто у мужчины был жар.

– Здрасьте, – сказал я. – Бобби Дикен.

– Привет, Бобби, – ответил он и оглянулся через плечо на своих жену и детей. – Эви, зови Рори и Гарнит, идите познакомиться с Дикенами! – Он говорил, растягивая звуки и слегка пришепетывая, словно с иностранным акцентом. Потом я сообразил, что это акцент жителей крайнего Юга. Он широко недовольно улыбнулся, глядя, как его семейство подходит к крыльцу. – Это моя жена и детишки, – сказал Верджил. – Мы из Алабамы. Довольно далеко отсюда. Будем соседями, как я понимаю?

Такое количество красного почти парализовало отца. Он издал хрипящий звук, словно подавился, и рявкнул:

– Прочь с моего крыльца!

– Простите? – переспросил Верджил, все еще улыбаясь.

– Проваливайте! – повторил отец, повышая голос. – Прочь с моего крыльца, деревенщина краснорожая!

Верджил не перестал улыбаться, только глаза его чуть-чуть сузились. Мне показалось, что я увидел в них боль.

– Рад был познакомиться, Бобби, – произнес он, обращаясь ко мне и добавил чуть тише:

– Заходи к нам как-нибудь в гости, ладно?

– Никогда! – рявкнул отец.

– Всего доброго, – кивнул Верджил, положил руку на плечо женщине, и они пошли обратно через улицу. Детишки бежали следом.

– Никто у нас здесь не живет в красных домах! – заорал им в спину отец, вырываясь из судорожного захвата матери. – Никому и в голову не придет, если у него хоть капля мозгов есть! Ишь вырядились* Что вы о себе воображаете! Вы кто – коммуняки или кто? Деревенщина! Катитесь обратно, откуда приперлись, чтоб вам…

– Тут он замолчал, видимо, сообразив, что я стою рядом и смотрю на него. Он повернул голову, и мы несколько мгновений молча глядели в глаза друг другу.

Я люблю отца. Когда я был маленьким, я думал, что он может луну с неба достать. Помню, как он катал меня на шее. Он был добрым человеком и старался быть добрым отцом – но в тот момент, в то самое июльское субботнее утро, я понял, что в нем есть черты, с которыми он ничего не может поделать, черты характера, впечатанные в механизм его душевного устройства далекими предками, о которых он и представления не имел. У каждого есть такие черты – причуды, странности, разные мелочи, которые обычно редко когда проявляются. Без них не обходится ни одна личность. Но если вы кого-то любите и вдруг обнаруживаете в этом человеке черты, которых раньше не замечали, это заставляет ваше сердце биться немного чаще. А еще я увидел – словно в первый раз, – что глаза у отца такого же голубого оттенка, как у меня.

– Чего уставился? – буркнул отец. Лицо его было искажено гримасой боли.

Он выглядел таким старым. С сединой в волосах, с глубокими морщинами на лице. Таким старым, усталым и очень испуганным.

Я отвел взгляд, как собака, ожидающая удара, потому что в присутствии отца всегда чувствовал себя слабым. Я молча покачал головой и поспешил уйти в дом.

С крыльца доносились голоса родителей. Отец говорил громко, но слов Я не мог разобрать; потом постепенно беседа пошла потише. Я лежал на своей кровати, уставившись в потолок, и изучал трещину, которую видел, наверное, миллион раз.

Я вдруг подумал, почему за все эти годы мне не пришла в голову мысль замазать ее. Я ведь уже давно не ребенок, я в возрасте, когда пора становиться взрослым мужчиной. Нет, я не собирался замазывать эту трещину потому, что всегда ждал, что это сделает кто-нибудь другой, а о себе в этом качестве просто не думал.

Спустя некоторое время он Постучал в дверь, но не стал дожидаться, пока я отвечу. Это было не в его привычках. Он застыл в дверях, потом вдруг пожал своими широкими, тяжелыми плечами и произнес:

– Извини, Бобби. Не сдержался. Обиделся на меня? Это все из-за этого красного дома, черт бы его побрал. Он меня просто бесит! Я просто больше ни о чем не могу думать. Ты меня понимаешь?

– Это всего лишь красный дом. Больше ничего. Просто дом, выкрашенный красной краской.

– Он – другой! – резко оборвал меня отец, и я сжался. – Аккардо-стрит сто лет прекрасно себя чувствовала такой, как есть! Какого черта надо что-то менять?

– Не знаю, – честно ответил я.

– Вот именно что не знаешь! Потому что ты вообще жизни не знаешь! Ты просто существуешь на белой свете, идешь на поводу и знаешь только твердить «да, сэр» или «нет, сэр»!

– На поводу у кого?

– У каждого, кто тебе деньги платит! И не вздумай хитрить со мной! Ты еще не настолько взрослый, чтобы я не мог задать тебе хорошую взбучку!

Я посмотрел на него, и что-то в моем лице заставило его отшатнуться.

– Я тебя люблю, папа, – сказал я. – Я тебе не враг. Некоторое время он постоял, прислонившись к дверному косяку и прикрывая глаза ладонью.

– Неужели ты не понимаешь? – заговорил* он тихо. – Одного красного дома вполне достаточно.

Дальше все начнет изменяться. Покрасят дома и поднимут арендную плату. Потом кто-нибудь решит, что Аккардо-стрит – неплохое место для строительства кооперативных домов с видом на залив. Потом на заводе появятся машины, которые заменят людской труд. Ты что, думаешь, у них нет таких машин? Один красный дом – и все начнет меняться! Видит Бог, не понимаю, зачем мистеру Линдквисту понадобилось его красить. Он стал совсем не таким, как его отец, ох не таким!

– – Может, нужно что-то менять? Может, что-то должно меняться? – спросил я.

– Да. Верно. А что будет со мной? Где я еще смогу найти работу, в мои-то годы? Хочешь, чтобы я собирал мусор за туристами на пляже? А с тобой что будет? Завод – это и твое будущее, he забывай.

Тут я сделал шаг на запретную территорию.

– Я все еще думаю о поступлении в колледж, пап. У меня вполне приличные оценки. Школьный инспектор считает…

– Я уже говорил – вернемся к этому вопросу позже, – отрезал отец. – В данный момент у нас нет лишних денег. Сейчас трудные времена, Бобби. Ты должен как следует работать на конвейере. И не забывай – бык должен пастись на своем пастбище. Согласен?

Наверное, я согласился. Не помню. Во всяком случае, он ушел, а я еще долго лежал у себя в комнате и размышлял. Кажется, я слышал отдаленные гудки пароходов. А потом незаметно заснул.

В понедельник утром мы узнали, какую работу предложили Верджилу Сайксу. Не на конвейере. И не на складе. Он появился в том самом цеху, где работал отец и где стояли шлифовальные и полировальные машины, которые доводили шестеренки до нужных кондиций, и приступил к работе на такой же машине в каких-то двадцати футах от него. Я его не видел, потому что тем летом работал на грузовой площадке, но отец к концу дня получил нервный срыв. По-видимому, Верджил Сайке снова был во всем красном, и это, как мы потом поняли, был единственный цвет, который он носил, – красный с головы до ног. Это приводило отца в бешенство. Но было и другое. За первую неделю работы Верджила Сайкса на заводе я отвез на двадцать ящиков готовой продукции больше, чем обычно. Во вторую неделю квота выросла более чем на тридцать ящиков. Я не ошибаюсь – счет вели мои стонущие мышцы.

3
{"b":"18744","o":1}