ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Эрескен закрутил свой разум в вихрь – насилие, сотворенное, чтобы подчинить внешний мир его воле; оно будоражило кровь до высшей степени экстаза. Хватая сердце этого вихря, он расчистил тишину посреди ярости, упиваясь величественным сознанием, освободившим его от тирании видимого и осязаемого. Из того непревзойденного осознания было сравнительно простым делом сосредоточить леденящую атаку, неостановимое, всеохватывающее господство, которое парализует ясный ум и обнажает его самые сокровенные тайны. Следующий шаг был самым трудным – магия, неподвластная никому, кроме самых искусных. Эрескен не колебался. Он растопил лед в тонкий туман, шепот ненавязчивых чар, превративший холод ужаса в ласку соблазна. Ни один ум не отпрянет от такого прикосновения, немногие даже заметят его, а те, кто заметит, найдут успокоительное освобождение от забот и тревог – щедрое вознаграждение за невольно выданное знание.

Эрескен потянулся за своими пергаментами, немигающие зеленые глаза едва взглянули на развернутую карту. Кончиками пальцев он провел по дороге, бегущей на запад, а его мысленный взор видел картины, неведомые простым людям его скудной родины. Эрескен прислушался к гулу банальных умов, ища тут и там. Терпение – вот что требуется. Пусть ему суждено провести в этой комнате дни, сезоны, встретить этими трудами новый круговорот солнца, но он найдет точку опоры в умах Трен Ар'Драйена. Когда у него будет точка опоры, он создаст плацдарм. Когда у него будет плацдарм, начнется вторжение.

Глава 3

Поскольку игра в Белого Ворона становится все популярнее, я включила в свой сборник эту забавную песню Лесного Народа.

Услышал Ворон льстивый шепот ветра —
Слова, что манят в западню глупца.
«Найди-ка мудрость, раскопай все недра,
И ты получишь титул мудреца».
Направил Ворон крылья в лес тенистый —
Среди деревьев мудрость отыскать.
Но спрятали они ее под листья,
И Ворону об этом не узнать.
Тогда он полетел к горам высоким,
Чтоб мудрость разглядеть среди снегов.
Увы! А ведь гнездилась недалеко
Она под самым носом у него.
И Ворон на равнины вновь помчался,
И плакал он отчаянно в пути.
Ему сказали травы. «Не печалься
И, если смел ты, в Радугу лети!»
И взвился Ворон в грозовые дали,
Расколотые солнечным дождем.
Иного мира узрел он скрижали,
Похитив мудрость, в свой вернулся дом.
Но что, скажите, с Вороном тем стало?
Он потерял исконный колер свой.
То Радуга беднягу покарала,
И стал отныне Ворон весь седой.
И вот сказал тот Ворон птичьим стаям:
«Мудрейший я! Вы все – рабы мои!»
Вскричали птицы. «Мы тебя не знаем!» —
И дружно заклевали до крови.
От хищных клювов бегством он спасался,
Неслись проклятья бедному вослед,
И он рыдал… пока не оказался
В укрытии надежном Древа Лет.
Сидит тот Ворон и молчит в надежде
Кому-нибудь советом удружить.
Теперь он знает: мудрый тот, кто прежде
Сумеет уваженье заслужить.
Медешейл, Западный Энсеймин, 12-е поствесны

– Я понимаю, что дилижансы туда не ходят, но скажи, нам не придется шагать до самой Солуры по щиколотку в навозе?

Узара остановился, чтобы соскрести с сапога зловонный комок. К счастью, в такую рань было еще холодно, и он не сильно вонял.

– Нет, не беспокойся. Это стадо идет откармливаться на летней травке где-то неподалеку.

Я радовалась, снова оказавшись на своих двоих. Пусть Узара ворчит, если хочет. Я была сыта по горло тряской по большаку в затхлой карете какого-то лорда, выброшенной протирать колею между городками Западного Энсеймина.

– Многие будут пастись на краю Леса. – Вчера вечером Сорград купил темно-серого осла и теперь с довольным видом повесил на него мой крепкий кожаный мешок. – Хорошо бы опередить все стада.

Я взглянула на молодняк, окруженный со всех сторон переносными загородками: он мычал, требуя воды, и толкался ради кусочка старого сена и червивой репы. Я бы не пошла этим трактом осенью, когда стада, полгода растущие на тучных пастбищах, взбивают дорогу в вязкую топь, возвращаясь в Селериму на продажу и убой.

– Где Грен?

Сорград пожал плечами, устраивая чемодан Узары меж двух своих. Осел зашаркал опрятными черными копытами по голой земле, вся трава давно вытоптана дотла бесчисленным бело-рыжим скотом.

– Вон он, – указал маг.

Грен выходил из трактира. Он выглядел страшно недовольным, его собственная котомка была зажата под мышкой, а в руке болталась одна из сумок Сорграда.

– Где ты пропадал всю ночь? – спросила я.

– Пастухи должны быть хороши для игры в руны, – проворчал горец, передавая Сорграду багаж, чем заслужил укоризненный взгляд осла.

– Это когда они продают свой скот и деньги протирают дыры в их карманах, – напомнил ему Сорград. – Все богатство этих парней – на копытах.

– А ты бы попробовал спеть за ужин. – Откуда-то появился Фру под руку с Зенелой. – Мы неплохо заработали. – Он похлопал тугой кошелек у себя на поясе.

– Не хочешь сыграть вечерком несколько партий в руны? – с надеждой спросил Грен.

– Никогда не знаешь, повезет ли, – усмехнулся Фру.

Я заметила, что Зенела выглядит не слишком ублаготворенной. Возможно, она просто не выспалась. Встала, поди, до зари, раньше кухонных девок, чтобы нагреть щипцы, завить волосы и соорудить такую сложную прическу из локонов и лент.

Запыленные пастухи хлопотали вокруг своих коров: сдвигая их с места хлопком по крестцу или толчком в плечо, проверяли, нет ли травм, тусклых глаз или сухих морд. Перекрикивая мычание, они добавляли свои голоса к нарастающему шуму городка, который приступал к своим утренним делам. Медешейл был местечком опрятных домов из яркого красного кирпича с прочными крышами из горного сланца. Высоко над крышами плыл запах хлеба из трубы пекарни. Дети со всех ног мчались домой с утренними караваями, женщины открывали ставни и подметали лестницы. Группа мужчин прошла мимо нас, направляясь к глиняным ямам, и я услышала, как один насвистывает обрывок мелодии. Это был припев к песне Фру об эльетиммах. Я улыбнулась. Прошлой ночью в пивной он имел оглушительный успех, а еще Зенела проболталась, что какой-то печатник заплатил менестрелю кругленькую сумму за право выпускать листки со словами и продавать их за полпенни в трактирах Селеримы. Я порадовалась за Фру: пусть получает денежки, пока весть, осуждающая эльетиммов, расходится все шире и шире.

– Теряем время. – Менестрель весело смотрел, как Сорград навьючивает на осла последнюю сумку.

Прижав большие мохнатые уши, осел негодующе закричал, пугая трусящего мимо пони, запряженного в тележку. Фру повесил на плечо скатанное одеяло, стянутое кожаным ремнем, в которое были завернуты все его немногочисленные пожитки.

Платье Зенелы больше годилось для прогулок в городском парке, чем для тяжелого дневного перехода, но по крайней мере ее башмаки выглядели крепкими. Я покачалась на пятках, и блестящая кожа моей новой обувки заскрипела. Сапоги сидели удобно, значит, я не зря потратила деньги на них и на новые чулки: сейчас не время хромать из-за мозолей. Зенела явно желала нагрузить свою объемистую сумку на осла, но Сорград ей не предложил, что едва ли удивительно, если учесть, с каким презрением эта девица взирала на обоих братьев. Ей придется просить об одолжении, но я не могла представить, чтобы Зенела на это пошла.

28
{"b":"18791","o":1}