ЛитМир - Электронная Библиотека

Спину его ужасно жгло. Пулеметные пули, он не знал в каком количестве, доставляли ему большую, очень большую боль. Но лучше пусть они попадают в него, подумал он, чем в радиопередатчик. Если бы не спина, то был бы разбит радиопередатчик и не передавался бы сигнал бедствия. И не оставалось бы никакой надежды. Хороший же он был бы радист, если бы не мог передать самое важное сообщение в своей жизни... Но он посылал это сообщение, самое важное сообщение в жизни, хотя рука его сильно отяжелела и передающий ключ стал прыгать из стороны в сторону, выскальзывая из слабеющих пальцев.

В ушах слышался странный приглушенный грохот. У Вилли Луна мелькнула мысль, что это звук авиационных двигателей, или это огонь ревет на палубе, приближаясь к радиорубке, или это бурлит в голове его собственная кровь. Скорее всего, шумело в голове, ибо бомбардировщики к этому времени должны были уже улететь, выполнив свою работу, а ветра, чтобы раздуть пламя, не было. Впрочем, все это не имело значения. Действительно, ничего уже не имело значения, кроме того, что его рука должна до последнего держать ключ радиопередатчика и посылать сообщение. И оно ушло. Оно уходило снова и снова. Но теперь это был бессмысленный и беспорядочный набор точек и тире.

Вилли Лун не знал этого. Для него ничего больше не было ясным. Повсюду темнота, все смешалось, и он как будто падал, но внезапно почувствовал, как край стула упирается ему под колени. Значит, он все еще тут, все еще сидит за радиопередатчиком. Он улыбнулся своим глупым мыслям. Снова вспомнил о мистере Джонсоне и подумал что мистер Джонсон не стал бы стыдиться, увидев его сейчас. Он вспомнил о своей темной нежной Анне Мей и опять улыбнулся без сожаления. И еще вспомнил торт, такой чудесный торт, который могла испечь только она, а он даже не попробовал его. Он огорченно качнул головой и вскрикнул, когда острый скальпель агонии полоснул голову и достиг ничего не видящих глаз.

На секунду, только на секунду сознание вернулось к нему. Правая рука соскользнула с ключа. Он понимал, что отчаянно необходимо вернуть руку на ключ, но силы оставили его — рука не шевельнулась. Он двинул левой рукой, взялся ею за правую кисть, пытаясь ее поднять. Она оказалась чрезмерно тяжелой, будто прибитой гвоздями к столу. Вилли вновь смутно, коротко вспомнил о мистере Джонсоне, надеясь, что сделал все возможное. Тихо, без вздоха склонился он к столу, уронив голову на скрещенные руки, уткнувшись бровью в торт. Свечка наклонилась почти горизонтально, капающий воск образовал маленькую лужицу на полированном столе, а от свечки вверх начала лениво подниматься спиралью густая черная струйка дыма. Густой и черный дым стал стлаться по палубе и заполнять маленькую радиорубку. Темный маслянистый дым, который не мог сопротивляться жестоким солнечным лучам и скрывать три маленьких отверстия с красной каймой в спине Вилли Луна, навалившегося на стол. Огонь свечки то вспыхивал, то гас. Вот она вспыхнула еще раз и — потухла.

Капитан Френсис Файндхорн, коммодор Британско-арабской компании нефтеналивных судов и капитан судна «Вирома» водоизмещением в двенадцать тысяч тонн, последний раз постучал по барометру ногтем указательного пальца, мгновение невыразительно глядел на него и медленно отошел к своему креслу в капитанской рубке. Машинально протянув руку к вентилятору над своей головой, он направил струю воздуха прямо в лицо, поморщился, когда его ударил горячий и влажный воздух, и снова отвел вентилятор сторону, быстро, но без спешки. Капитан Файндхорн ничего никогда не делал в спешке. Даже следующие простые жесты — ему нужно было снять белую фуражку с золотым крабом и протереть носовым платком редеющие темные волосы — он проделал неспешно, с абсолютным отсутствием ненужных движений, так что каждый инстинктивно понимал эту спокойную целеустремленность и эту ненарочитую экономию движений как неотъемлемую часть характера.

За спиной послышались легкие шлепки шагов, пересекающих палубу из твердого как сталь тикового дерева. Капитан Файндхорн вновь водрузил фуражку на голову, уселся поудобнее в кресле и посмотрел на своего старшего помощника, стоявшего там же, где только что стоял он сам, и задумчиво изучающего барометр. Какое-то время капитан Файндхорн молча глядел на него и размышлял о том, что его старший помощник является классическим опровержением широко распространенного мнения, будто светловолосые и белокожие не в состоянии хорошо загореть. Полоска на шее между белой рубашкой старшего помощника и светлыми, выгоревшими на солнце почти до платинового цвета льняными волосами была цвета старого темного дуба. Старший помощник повернулся, поймал его взгляд, и Файндхорн коротко улыбнулся:

— Ну, мистер Николсон, что вы об этом думаете?

В нескольких метрах от них стоял рулевой, а когда беседу могли слышать члены команды, тон капитана при обращении к старшим офицерам всегда был весьма предупредительным.

Николсон пожал плечами и подошел к двери своей мягкой, почти кошачьей походкой, словно опасаясь сломать старые высохшие доски палубы. Он посмотрел на раскаленное медное горнило в небе, на маслянистое медно-красное сверкание морской глади, на далекую линию горизонта на востоке, где вода и небо встречались в отливающем металлом голубом блеске, и наконец поглядел на нечто стеклообразное, похожее на шар, что разрасталось к северо-востоку от корабля, постепенно надвигаясь на них. Он вновь пожал плечами, повернулся и посмотрел на капитана, и в который уже раз Файндхорн был заворожен ясными, голубыми как лед глазами своего офицера, которые стали еще выразительнее на фоне темного, загорелого лица. Он ни у кого больше не видел таких глаз и даже отдаленно похожих на эти. Они всегда напоминали капитану Файндхорну об альпийских озерах. Это раздражало капитана, ведь у него был точный логический ум, а сам он никогда не бывал в Альпах.

— Сомневаться не приходится, сэр. — Голос был мягкий, подчиняющийся без усилий (замечательное дополнение к манере ходить и держать себя), но имел особый, глубокий тембр, позволявший обладателю быть уверенным, что его легко услышат даже в полной говорящих людей комнате или на сильном ветру. Николсон указал рукой в открытую дверь: — Все признаки налицо. На барометре всего двадцать восемь и пять, на ноль семьдесят пять ниже, чем час назад. Приближается, как летящий камень. Время года неподходящее. Я никогда не слышал о тропическом шторме в этих широтах, но опасаюсь, что на нас немножко подует.

— Вы просто гений в умении смягчать выражения, мистер Николсон, — сухо сказал Файндхорн, — и не говорите о тайфуне так неуважительно: «на нас немножко подует». Тайфун может вас услышать. — Он помолчал, улыбнулся и почти весело продолжал: — Надеюсь, что он вас услышит, мистер Николсон. Он послан Богом.

— Безусловно, — пробормотал Николсон. — И дождь. Будет ведь сильный дождь?

— Будет лить как из ведра, — с удовлетворением сказал капитан Файндхорн. — Дождь, открытое море и ветер в десять или одиннадцать баллов. И навряд ли хоть одна душа в японских сухопутных силах или военно-морском флоте увидит нас этой ночью... Какой у нас курс, мистер Николсон?

— Сто тридцать градусов, сэр.

— Будем придерживаться его. Пролив Каримата мы должны пройти к полудню завтрашнего дня, а потом наши шансы поднимутся. Мы свернем с курса только если возникнет опасность встретиться с их великим флотом. И мы ни за что не повернем назад. — Глаза капитана Файндхорна оставались безмятежными. — Думаете, кто-то будет нас искать, мистер Николсон?

— Кроме пары сотен самолетов и всех кораблей в Южно-китайском море, никто. — Николсон слегка улыбнулся, улыбка коснулась морщинок у глаз и исчезла. — Сомневаюсь, что хоть кто-то из наших маленьких желтых дружков в радиусе пятисот миль не знает, что прошлой ночью мы вырвались из Сингапура. Мы — самая лакомая добыча после того, как ушел на дно «Принц Уэльский», и размах поисков будет соответствующим. Они прочешут все выходы — Макасар, Сингапур, Дуриан и Рио, и представители их высшего командования будут закатывать истерики и дюжинами бросаться на свои мечи.

9
{"b":"18822","o":1}