ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Извини, Мэгги. И ты, Белинда. Когда такие трусы, как я, впадают в панику, они отыгрываются на людях, которые не могут ответить им тем же.

Обе немедленно одарили меня той сладкой, сочувственной улыбкой, которая в обычных обстоятельствах довела бы меня до бешенства, но в эту минуту показалась мне странно трогательной. Вероятно, этот проклятый грим что-то сделал с моей нервной системой.

– Одному богу известно, что я совершаю больше ошибок, чем вы обе, – сказал я. Это было действительно так, и как раз в этот миг я совершал одну из самых больших – потому что мне следовало внимательно слушать их, а не болтать самому.

– Что теперь? – спросила Белинда.

– Да, что теперь делать? – добавила Мэгги. Очевидно, мне было даровано прощение.

– Покрутитесь по ночным ресторанам в округе. Бог свидетель, недостатка в них нет. Присмотритесь, не похож ли кто-нибудь из выступающих танцовщиц, из персонала, может, даже из публики на кого-нибудь из виденных вами сегодня монашек.

Белинда поглядела на меня с недоверием:

– Монахини в ночном ресторане?

– А почему бы и нет? Епископы ведь ходят в…

– Это не одно и то же…

– Развлечение есть развлечение… – Сентенция не блистала остроумием. – Особенно обратите внимание на тех, у кого платья с длинным рукавом или перчатки по локти.

– Почему? – спросила Белйнда.

– Поработай головой. Где бы вы таких ни обнаружили, постарайтесь дознаться, где живут. И будьте у себя в отеле к часу. Я к вам приду.

– А вы что будете делать? – спросила Мэгги.

Я медленно оглядел зал.

– Тут есть еще несколько вещей, достойных изучения.

– Могу себе представить, – бросила Белинда. Мэгги уже открыла рот, чтобы что-то сказать, однако это неизбежное для Белинды поучение пришлось отложить – из-за полных неудержимого восхищения «ахов» и «охов», раздавшихся внезапно в ресторане. Зрители едва не сорвались с мест. Измученная артистка разрешила свою дилемму простым, однако изобретательным, а также высокоэффективным способом: перевернула жестяную ванну и, пользуясь ею, словно черепаха панцирем, чтобы заслонить свой девический румянец, преодолела небольшое расстояние, отделяющее ее от спасительного полотенца. Завернувшись в него, она выпрямилась, как Афродита, выходящая из пены морской, и поклонилась зрителям с поистине королевской грацией.

Восторженная публика, а более всего – старшая ее часть, начала свистеть и требовать большего, но тщетно: исчерпав свой репертуар, артистка благодарно потрясла головой и мелким шажком ушла со сцены, таща за собой облако мыльных пузырей.

– Черт меня побери! – воскликнул я удивленно. – Держу пари, что ни одной из вас такое не пришло бы в голову.

– Пойдем, Белинда, – сказала Мэгги. – Тут не место для нас.

Они встали и вышли. Минуя меня, Белинда дернула бровями, что было подозрительно похоже на подмигивание, сладко улыбнулась, произнесла: «Я очень рада, что вам это нравится», – и пошла дальше, я же тем временем недоверчиво задумался над смыслом ее слов. А заодно проводил их взглядом, чтобы проверить, не идет ли кто-нибудь за ними. Так и оказалось: сперва двинулся какой-то очень толстый, массивно сложенный тип с обвисшими щеками и добродушной миной, – но это не имело значения, потому что следом за ним поднялись десятки других. Главное событие вечера закончилось, такие великие минуты выпадали редко, всего три раза за вечер – семь вечеров в неделю, – так что эти люди отправились на более сочные пастбища, где можно было набраться водки за четверть здешней цены.

Ресторан наполовину опустел, клубы дыма рассеивались, а видимость соответственно улучшилась. Я огляделся, но не заметил ничего интересного. Кельнеры кружили по залу. В выпивке, которую мне подали, только химический анализ мог бы выявить микроскопические следы виски. Какой-то старик вытирал танцевальный круг неторопливыми, ритуальными движениями капеллана, исполняющего святой обряд. Оркестр, слава богу, молчал, энергично поглощая пиво, пожертвованное ему каким-то начисто лишенным музыкального слуха клиентом. А потом я увидел ту, ради которой сюда пришел, хотя полагал, что этим вечером уже не увижу ее.

Астрид Лимэй стояла во внутренних дверях по другую сторону зала, укутав плечи шалью, и какая-то девушка что-то шептала ей на ухо. Из напряженного выражения их лиц и нервных, торопливых жестов следовало, что известие довольно срочное. Астрид несколько раз кивнула, потом пробежала через танцевальный круг и вышла парадной дверью. С отсутствующим видом и не спеша я двинулся за ней. Мне без особого труда удалось догнать ее и оказаться в нескольких шагах позади, когда она свернула на Рембрандтплейн. И остановилась. Я тоже остановился, глядя туда, куда глядела она, и слушая то, что она слушала.

Шарманщик расположился на улице перед открытым кафе. Даже в эту ночную пору кафе было почти полно, и по страдальческим лицам клиентов легко читалось, что они выложили бы любую сумму, лишь бы он убрался отсюда. Этот балаганчик, видимо, был точной копией того, перед «Рембрандтом», с такими же яркими красками, многоцветным балдахином и так же одетыми куклами, танцующими на своих эластичных нитках. Разве что исполнение было похуже с точки зрения как механизма, так и музыки. У этого шарманщика, тоже старика, была длинная, развевающаяся седая борода, очевидно, не мытая и не чесанная с тех пор, как он отпустил ее, а также лоснящаяся шляпа и английский военный плащ по самые щиколотки. Мне почудилось, что среди тявканья, стонов и сопения шарманки удается разобрать фрагмент «Цыганерии», хотя, бог свидетель, Пуччини никогда не приказывал умирающей Мими страдать так, как она страдала бы, очутись в этот вечер на Рембрандтплейн.

Впрочем, у старика обнаружилась и сосредоточенная и, видимо, серьезная публика, состоящая из одного человека. В нем можно узнать одного из той группы, что я видел у шарманки перед «Рембрандтом». Одежда его была потерта, но опрятна, черные волосы сосульками падали на страшно худые плечи, торчащие под пиджаком, как палки. Даже с расстояния в двадцать шагов было видно, что пагубный процесс в нем зашел уже слишком далеко: щеки трупно ввалились, а кожа приобрела цвет старого пергамента.

Человек стоял, опершись на балаганчик, но, во всяком случае, не из любви к бедной Мими, а просто для того, чтобы сохранить равновесие и не упасть. Очевидно, молодой человек очень плохо себя чувствовал и ему хватило бы одного неосмотрительного движения, чтобы рухнуть наземь. Время от времени все его тело сотрясали неудержимые судороги, а из гортани вырывались всхлипы или хрипение. Старик в плаще, видимо, считал его не особенно выгодным клиентом, потому что нерешительно крутился рядом, осуждающе причмокивая и беспомощно разводя руками, весьма похоже на слегка свихнувшуюся квочку. Кроме того, он то и дело беспокойно озирал площадь, словно опасаясь чего-то или кого-то.

Астрид быстро подошла к балаганчику, я за ней. Она виновато улыбнулась старику, обняла рукой юношу и потянула его за собой. Какое-то время он силился выпрямиться, и тогда стало заметно, что он довольно высок, по крайней мере на шесть дюймов выше девушки, но рост только подчеркивал его скелетообразное сложение. Глаза неподвижные и остекленелые, лицо человека, погибающего от голода, щеки запали так неправдоподобно, что, казалось, зубов за ними нет. Астрид пыталась полувести-полунести его, но хотя истощение достигло такой степени, что он никак не мог быть намного тяжелее ее, его, а вместе с ним и Астрид, мотало из стороны в сторону.

Я без слов подошел к ним, обхватил его левой рукой – впечатление было таково, будто обнял скелет, – и принял от Астрид этот груз. Она взглянула на меня, ее темные глаза наполнились смятением и страхом. Не думаю, чтобы моя кожа цвета сепии располагала ее к доверию.

– Оставьте меня, – умоляюще проговорила она. – Я сама справлюсь.

– Не справитесь. Он очень плохо себя чувствует, мисс Лимэй.

Она вгляделась.

– Мистер Шерман!

– Признаться, мне это не нравится, – сказал я задумчиво. – Еще несколько часов назад вы никогда меня не видели, даже не знали моей фамилии, а теперь, когда я так загорел и похорошел… оп-ля!

19
{"b":"18828","o":1}