ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Я другая
Там, где тебя ждут
Тобол. Мало избранных
Великие Спящие. Том 2. Свет против Света
Побег без права пересдачи
Опускается ночь
Темный лес
Хрупкие жизни. Истории кардиохирурга о профессии, где нет места сомнениям и страху
Тысяча бумажных птиц
A
A

— Знаю я этого жучка, — радостно сообщил Макс. — Короед называется.

— Вот видишь, а я не знал. Зато у нас существовало поверье, что такое тиканье может предвещать чью-либо скорую смерть. Хотя, конечно, ерунда все это. И вообще мы с тобой как-то в последнее время только о неприятном и говорили.

Макс пожал плечами. А что ему было отвечать?

Чтобы не затягивать паузы, он чуть поднажал на педали и отъехал вперед, но не далеко, в пределах приличия: вроде бы и слушаешь дядю, а в то же время держишься на дистанции. Поэтому тот может и не продолжать разговор.

Юрий Николаевич вздохнул, наблюдая за нехитрыми маневрами племянника и в очередной раз подумал, с чего же начать? Поговорить, им обязательно нужно было поговорить о чертячнике! Но как-то слова не подбирались, да и вроде бы старик больше не появлялся. То есть, говорить, выходит, и не о чем. Только ребенка зря пугать. А с другой стороны…

«Вот именно, — подумал Юрий Николаевич, — „с другой стороны“. С другой стороны, я отлично знаю, что мама права. Чертячник не из тех, кто сотрясает воздух впустую — это, например, Серебряк (интересно, жив ли еще курилка?) может полаять и перестать. А чертячник не такой. Так что переживания мои — не пустой мандраж, и значит, мальчику нужно рассказать. Чтобы знал. Знаешь — вполовину защищен…

Боже, какой ерундой я маюсь! Ведь если старик на самом деле захочет что-либо сделать, кто его остановит? Милиция? То есть, Филька на своем трехколесном драндулете да в фуражке? Или, может, Серебряк возжелает матч-реванш сыграть? Или…

А тем более, Максимка — один, против чертячника. Смешно! …и страшно».

Мальчик тем временем вырвался делеко вперед, и поскольку они наконец оказались в лесу, с восхищенным любопытством глазел по сторонам.

Дядя крикнул Максу, чтобы был поосторожнее и далеко не уезжал, — и погрузился в собственные размышления.

Юрий Николаевич давно не наведывался в Камень. Позапрошлый визит не в счет

— были с гастролями в Минске, вот и вырвался на денек. Никого и ничего толком не увидел, только и успел с матерью да отцом переговорить. А так — некогда, времени у скрипача всегда мало, на одни только занятия уходит по несколько часов в день. Да и вообще, не в занятиях дело… Жизнь нынче сложная, в разных государствах живем, и в каждом — хлопот по самое горло. Слава Богу, хоть в войну не ввязались, обошла нас чаша сия. Но и так жизнь медом не кажется, скорее уж — бочкой дегтя. Нелегкие времена, крутись как белка в колесе…

И вот — выбрался наконец. И то по случайности, ведь отпуск-то незапланированный. Просто так случилось, что в последнее время у Юрия Николаевича был очень напряженный график работы, беспрерывные концерты — в результате он заработал переутомление и резко скакнувшую вверх температуру. Однако разлеживаться в постели было некогда — требовалось срочно сыграть еще на одном выступлении… Короче, в результате получил воспаление мышц кисти левой руки, или, как это называют профессионалы, «сорванную» руку, — пусть и в легкой форме. Теперь, пока кисть не вылечится, играть было просто нельзя.

Ну и решил, чтобы зря время не пропадало, съездить в Камень. Вот, приехал…

И как будто попал в совсем другое место. Странно, село, когда-то казавшееся родным и знакомым до ржавого гвоздика в соседском заборе, — село невероятным образом изменилось. И вместе с тем оставалось прежним, с этими вечными посиденьками после ужина, с телевизором о трех программах (две из которых не работают), с радио, с субботне-воскресными визитами взрослых детей из города, с непременными походами в малину и за грибами, с загорелыми внуками, оставленными на лето бабушкам и дедушкам, с внутренним, не зависящим от официальной власти, самуправлением и старшинством. Юрий Николаевич чувствовал себя здесь полуребенком-полувзрослым, и каждая новая встреча со старыми знакомыми (будь то люди или места) не прибавляла уверенности.

Но больше всего его угнетала ответственность за племянника — который ехал сейчас впереди, самозабвенно глазел по сторонам и даже не догадывался о том, у кого в должниках с недавних пор оказался.

…И ни дядя, ни мальчик, конечно, не подозревали, во что на самом деле ввязались, приехав этим летом в Стаячы Камень.

2

Райцентр — поселок под названием Адзинцы — ничем особенным от бабушкиного села не отличался. Макс даже удивился: он рассчитывал на нечто большее. А тут… — ну улиц не две, а штук пять, ну машины встречаются чаще, ну здание есть трехэтажное, в котором расположены комнаты администрации поселка. Велика ли разница — и все-таки «райцентр»! Да и ладно, нам не жалко; райцентр так райцентр. Главное, что почта есть.

Почта располагалась в том самом трехэтажном здании, только не с главного входа, а с противоположной стороны. Поднявшись по каменным ступенькам и распахнув дверь на тугой пружине, Юрий Николаевич с племянником вошли внутрь (велосипед Макс катил за собой, на всякий случай).

Комнатка, в которой они очутились, была небольшой; ее разделяла перегородка, отмечавшая границу между служащими и посетителями. «Служащие» были представлены средних лет теткой с мощными руками и грубым голосом киношной разбойницы; «посетителями» же, помимо дяди Юры и Макса, оказалась еще одна тетка, худощавая и востроносая, скороговоркой выплескивавшая на «служащую» фразу за фразой. Востроносая булькала что-то о муже некоей «Жданауны», который, гад, вот уже второй день как дома не ночует. Разбойница поддакивала, задавала наводящие вопросы и сокрушенно кивала. На вошедших обе дамы не обратили ни малейшего внимания.

Макс прислонил «Аист» к стенке и с интересом разглядывал помещение; особенно внимание мальчика привлекли две будки, явно предназначенные для междугородних телефонных переговоров. На боку одной, неровно прибитый большущими гвоздями, висел портрет Президента страны, на другой — плакат, призывавший всех граждан на сбор лекарственных трав. Хотя портрет был прибит относительно недавно, а плакат, похоже, повидал несколько десятилетий, оба они казались одинаково древними в этой комнатке — которая и сама-то представлялась гостьей из далекого прошлого. И особенно нелепыми выглядели тетки в ней, обсуждавшие уже не мужа неизвестной Жданауны, а какую-то донну Розу с доном Хуаном-Альберто-как-его-там. Дядю Юру и Макса они по-прежнему не замечали.

— Добрый день, — Юрий Николаевич попытался привлечь к себе внимание.

— Добрый, — отозвалась «разбойница» за стойкой. — Слухаю.

— Ну, я пабегла, — сообщила востроносая и, с любопытством оглядев дядю Юру, мальчика, велосипед, снова дядю Юру, — выскользнула за дверь, только пружина вздохнула.

— Нам нужно заказать междугородный звонок.

«Разбойница» промолчала, лишь склонила голову и внимательно посмотрела на Юрия Николаевича.

— Гэта ты ци ня ты? — спросила она наконец. — Га, Карасек?

Дядя Юра улыбнулся, изумленно развел руками:

— Господи, Валентина!

— Я самая! А гэта хто с табой — няужо сын?

— Нет, племяш. Сенькин парень.

— Сяменау?! Божа ж мой, кольки гадкоу не бачылися! Як ен там, разпавядай!

— Да потихоньку, как и все мы.

— Пагодзь-пагодзь, а што гэта ты неяк чудна размауляешь? Нямоу у цилявизари. Ты ж раней нармальна гаварыу.

Юрий Николаевич замялся:

— Да так, Валентина, сама понимаешь, жизнь…

— Ты ж скрыпач, не песняр — нашто табе чужая мова?

— Как тебе объяснить, — нахмурился Юрий Николаевич, — это долгий разговор, Валентина.

Она вдруг опустила взгляд, нервным движением поправила рукав, кивнула:

— Ну да. Ты кажы, куда званиць будзем.

— Не обижайся, — сказал Юрий Николаевич. И продиктовал номер телефона.

Макса отправили в кабинку с плакатом про травы. Он зашел сюда настороженно, опустился на сиденьице и потрогал ладнонью телефонный корпус: теплый, противный. За полуприкрытой дверью раздавались голоса взрослых, а он сидел сейчас здесь и думал о другом — другом месте и других людях. Которые точно так же разговаривали разговаривали, не замечая Макса. Посмеивались, пьяно, громко. Подтрунивали над отцом, мол, что ж, так и живешь один, с сыном. Нашел бы кого — какая от хлопца помощь в хозяйстве. Отец заплетающимся языком сообщал, что «ни хрена не понимаете», что «на парне дом, считайте, держится». Гости хохотали, покачиваясь и изучая друг друга стеклянными взглядами идиотов. Правда, идиоты эти почему-то считали свое нынешнее состояние нормальным, а причины, к нему приведшие, достойными сочувствия. Макс их ненавидел, этих людей… вернее, этих существ. Людьми он их не считал. Он убежал бы сейчас, умчался во двор, или к Кольке, или вообще куда угодно, хоть на край света, хоть под ближайший забор, чтобы сидеть там всю ночь, только бы не видеть и не слышать, только бы!.. Но Макс отлично знал, что завтра утром отец, спрятанный в теле существа-идиота, вернется. И ему, отцу, будет очень плохо. И Макс ему будет нужен — и он нужен ему сейчас. Поэтому Макс слушал пустую брехню этих стеклянноглазых, и делал им чай, разливал по чашкам, резал хлеб и мазал маслом, и приносил на тарелке, стискивая зубы, до боли сжимая кулаки, чтобы не сорваться. И у него получалось, всегда получалось — до того самого вечера. Он выдерживал поведение существа, засевшего в отце, убеждая себя, что завтра все будет по-другому, что он просто спит спит.

22
{"b":"1885","o":1}