ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Подожди, — теперь Максу пришлось урезонивать приятеля. — Следов колес нету. Выходит, трактор нужно было разобрать, перенести в круг, собрать, проехаться на нем, снова разобрать и унести. Прикидываешь?

— Да… А што кажыць журналист?

— А он шуганутый какой-то, с него толку никакого.

— У мяне куча идзей, — признался Дениска. — Мы ж можам сами паразследаваць, хто гэта зрабиу. И пра хату ведьзмарки — я тожа нешта прыдумау. Тольки трэба усе прадумаць и исци, кали нихто не будзе нас шукаць.

— Значит, не сегодня и не завтра, — подытожил Макс.

— Але й ня можна доуга затрымавацца, — предупредил Дениска. — А то бабка моя зусим збожыволила з гэтаю думкаю мяне да горада отправиць.

А сення яшчэ фокус выкинула. Якиесь плошки па хаце разставила, соли туды намяшала, часнака. Пытаю для чаго — нада, кажыць.

— Моя только что за обедом тоже сделала одну. Журналист сказал, что читал, будто это для духов каких-то умерших собак. Ерунда, конечно. Может, это чтобы мышей травить? Или — тараканов?

— Ага, точна. Яны ад аднаго запаху будуць здыхаць.

…И Дениска стал посвящать друга в подробности своего плана.

13

— Здорово, мужыки!

Воспользовавшись неожиданностью, молоток коварно выворачивается и едва не входит в контакт с пальцем Юрия Николаевича. Вот же, в кои веки взялся за работу по дому — и на тебе, сразу пальцы калечить!

— Ох, звиняйце, кали памяшау. Дома запалки забыу, гляджу — вы стаице. Дай, думаю, паспрашаю, раптам смалице.

Он мнется, смущенно глядя на с облегчением разглядывающего палец Журского. Мужик, кстати, примерно одного с ним, Журским, возраста (может, чуть старше, а может, это только впечатление такое создается: жизнь ведь в деревне старит скорее, чем в городе). В одной руке подошедший небрежно держит грабли, другой оглаживает непослушные пшеничные волосы; при этом так неподкупно и искренне улыбается, что сердиться на него ну никак невозможно.

Ветер колышет на нем черную футболку с изображением красной бычьей морды и надписью Chicago bulls.

Игорь молча протягивает мужику зажигалку.

— Дзякую, — отзывается тот, предлагая, в свою очередь, мятую пачку с сигаретами — и на отказ не обижается.

Возвращает зажигалку, но уходить не торопится.

— Сами-то адкуль?

— Из здешних, — лукаво щурясь, отзывается Юрий Николаевич. — А ты, выходит, и не признал, а? Нехорошо, Витюха! Я уж не говорю, что от тебя мне одни беды: то шапку…

— Карасек! — мужик пихает Игорю початую сигарету, мол, подержи, — и крепко обнимает Журского, похлопывая по спине. — Ах ты ж, Моцарт драный! Таки выбрауся у людзи, га?!..

От половодья охвативших Витюху чувств речь его неожиданно становится прерывистой и наполненной непременным при всяком половодьи мусором; если же по сути, то он очень рад видеть друга детства живым, здоровым и добившимся профессиональных успехов. А палец…

— Да ладно, ведь ничего не случилось, — отмахивается Журский.

— Во-во! — поддерживает Витюха. — Вось як ты тады ладонь-то распанахау — страх! И ничога, загаилася.

Он еще говорит о чем-то, не замечая, как нахмурился, глядя на свою руку, друг детства.

Потом Витюха отбирает у Игоря сигарету и машет в ту сторону, откуда пришел:

— А я вось сабрауся сена раскидаць ды падсушыць — а тут зноу хмары! Што робицца! Эх!..

Словесное половодье снова набирает силу.

Игорь ухитряется как-то вклиниться в монолог неудачливого «сенокидалы» и спрашивает, не видел ли тот чего-нибудь странного на полях.

— А-а, — понимающе протягивает Витюха, и бык не менее понимающе подмигивает с его футболки. — Ты гарацкий, да? З газеты прыехау?

— Знакомься, Хворостина — Игорь Всеволодович, из самой столицы прикатил, чтобы вашими феноменами заняться. Поэтому отнесись к господину корреспонденту со всей серьезностью и не пытайся вешать на уши лапшу, как ты это любил, помнится, делать.

— Хто?! — возмущению Витюхиному несть предела. — Я?! Лапшу?!! Ды…

Но под насмешливым взглядом Журского буян затихает и даже постепенно переходит на цензурную лексику. Преимущественно цензурную.

— Короче, быу я давеча на палях. Кала Струйнай, ишоу, як зараз, з грабельками. Ну и… по вяликай нуждзе да бережка спусциуся. А грабельки наверсе пакинув — чаго их з сабой цягаць? Я ж тут, побач — нихто не забярэ, а забярэ — не уцячэ.

Ну от. Сяджу, значыць, на беражку, думу думаю. Я яшчэ накануне штось такое зъеу…

— Слышь, Витюха, ты когда-нибудь газеты читаешь? Телевизор смотришь?

— Ну? — непонимающе моргает тот; бык с футболки обиженно сопит.

— Ты где-нибудь видел, читал, чтобы о таких подробностях писали или по телевизору рассказывали? Так что, если можно, давай ближе к делу. Лады?

Витюха растерянно дергает плечом:

— Лады… Дык аб чым гэта я?

— Штось зъеу, — напоминает Игорь. Он очень недоволен, что Журский прервал рассказчика: Бог с ним, со временем, но крайне важно дать человеку выговориться (и тем самым расположить его к себе). — Штось «такое»…

— Ага, — подхватывает Витюха (и бык на футболке воодушевленно подмигивает слушателям, мол, не боитесь, сейчас все расскажем!), — зъеу. И таму доуга сядзеу. …Ну, не так, штоб очань. Але ж.

А чутна було гарна. Ни шумочъка. Таму я и удзивился, кали граблей не знайшоу.

— Как? — шепчет Остапович, на лице которого отображается живейший интерес (хотя Игорь подозревает, что грабленосец может попросту морочить ему голову).

— Отак! Не знайшоу.

— Может, ты выбрался не в том месте, с бережка? — поднимает левую бровь Юрий Николаевич. — Перепутал?

Половодье.

В кратком пересказе: перепутать не мог, ибо, спускаясь, надломил ветку росшего рядом куста — по ней и ориентировался.

Схлынуло.

— Так я пра што кажу… Граблей няма, а на йих месци — пустата. Разумееце?! Пустата!

— И что ты дальше делал?

Витюха вздыхает: его не поняли! Он открывает было рот, чтобы еще раз повтороить сказанное, но передумывает. И говорит совсем не то, что собирался.

— Шукау. Хадзиу па-над беражком, думау, можа, пожартавау хтось.

(Игорь мысленно морщится, отмечая в словах Хворостины неумелую ложь — но слушает молча).

— А потам уж зразумеу, што не знайду. Ступиу назад — глянув: ляжаць. На тым жа месцы. Тольки зараз там круг нарысавауся — адзин з гэтых, ну, вы знаеце!

Цяпер усе.

Он просит у Игоря зажигалку и закуривает еще одну сигарету.

Молчат, глядя на предзакатное солнце, на ватные обрывки туч. Где-то далеко, у самого горизонта громыхает — там, наверное, уже начался дождь.

— Такия справы… — роняет наконец Витюха. — Ну, хлопцы, пачапаю я. А ты, Карасек, зайшоу бы у госци, штоль… А?

— На днях обязательно заскочу, — на прощание пожимают друг другу руки, хлопают по плечам.

Когда Хворостина уходит, Журский поворачивается к Игорю:

— Ну, что думаешь?

Тот пожимает плечами.

— Давай лепш плот даробим…

14

Вечером, когда вся семья собралась за столом, каждый был преисполнен уверенности в том, что именно принятое им решение — правильно. Теперь они сидели и перебрасывались ничем не значащими фразами, необычайно тихие и умиротворенные.

«Собирались вечерами зимними, говорили то же, что вчера…

И порой почти невыносимыми мне казались эти вечера», — вспомнил Остапович.

Вечер, правда, был летним, но в остальном настроение такое же — словно у старого сонного карпа из пруда в императорском парке.

Журналист рассеянно рассказывал какие-то забавные истории, из обычных, дежурных. Слушатели рассеянно улыбались.

Макс наблюдал за Игорем Всеволодовичем, но уже не так внимательно, как утром или днем. Его сейчас больше заботила старая лестница, лежавшая в траве, у дома покойной ведьмарки. И моток веревки (прочной веревки!).

Макс знал, что следовало бы отказаться от Денискиного предложения. Но он точно так же знал, что ни за какие сокровища мира не отказался бы. И поэтому был спокоен — хотя мальчикам его возраста, вообще-то, не свойственно настолько мудро подходить к жизни, чтобы не сожалеть о том, что уже совершено.

37
{"b":"1885","o":1}