ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Журский глядел ему вслед и все-таки не выдержал:

— Эй! Иван Петрович! Вы б не ходили к лесу-то, а?

Тот, поворотясь всем телом, похлопал себя свободной рукой по карману и заговорщически подмигнул Юрию Николаевичу:

— Ничога! Как-нибудзь…

Провожая взглядом эту вдруг показавшуюся ему беззащитной фигурку, Журский вспомнил, каким был Серебряк когда-то. А именно — тогда, когда буквально ворвался к ним в хату, пару дней спустя после похорон старого отшельника.

С поля как раз пришла череда, так что мать была занята — доила корову. Отец с работы еще не приехал, а Семенка убежал куда-то со взрослыми мальчишками, управившись со своей частью работ по дому. Юрась тоже сделал все, что было нужно, и теперь занимался на скрипке.

Наверное, поэтому и не сразу услышал, что во дворе кто-то посторонний.

А когда оборвал мелодию, гость уже возвышался в дверном проеме, свирепо топорща рыжие усы.

— Играу на Амасавых пахаранах? — обвиняюще бросил с порога. — Кажы, играу?!

— На яких пахаранах? — сначала Юрась даже не понял о чем речь. Потом сообразил и мысленно порадовался, что не ляпнул сдуру чего-нибудь непоправимого.

А Серебряк уже сатанел:

— «На яких»?! Ты што, нада мною смеяцца задумау, хлопец? Дык гэта ты дарэмна, ой дарэмна! Бо я ж и так усе ведаю — а чаго не ведаю, пра тое дазнаюся, и вельми хутка. Ну! Кажы, дзе старога пахавали!

Юрась только плечами пожал:

— Аб чым вы, Иван Пятрович?

(Он до этой встречи видел «партейца» всего пару раз, а тот, верно, вообще не обращал внимания на «скрыпача». Или — обращал? Сейчас, глядя назад сквозь суматошную толпу лет, начинаешь подозревать, что Серебряк-то совсем не так прост, как казался. Каким хотел казаться.)

— Ах ты!.. — рыжеусый гневно поднимает руку, но мгновенно соображает, что применять силу «не имеет права». И потому, чтобы что-то все же с этой рукой, так опрометчиво занесенной, сделать, гвоздит кулаком по столу: — Ану харош ваньку-та валяць!

— У чым справа! — это уже мать. Как Юрась не заметил появления Серебряка, так и тот, в свою очередь, пропустил момент, когда хозяйка дома, услышав шум, заглянула в дом. — У чым справа, я спрашываю!

И — невероятно! — рыжеусый варвар-завоеватель тушуется, краснеет и закладывает руки за спину!

А мать, не давая ему опомниться и догадаться, что власть и сила, в общем-то, на его стороне, продолжает:

— У чым справа, Юрась? Што ты ужо натварыу?

При этом самым краешком губ улыбается сыну, чтобы тот понял: она знает и это только притворство, спектакль двух актеров для одного зрителя. Концерт для двух скрипок с одним рыжеусым болваном.

Он понимает.

И подхватывает, ведет свою партию:

— Ды ничога! Чэсна, мам.

— Кали ничога, чаму ж тады Иван Пятрович на цябе крычыць?

— Ня ведаю.

Она поворачивается к Серебряку:

— Иван Петрович? Дык вы памылилися?

Тот непонимающе моргает. Потом до него доходит:

— Не, грамадзянка Журская, не памылиуся. Гэта вы памылилися, кали адпусцили сына играць на пахаранах грамадзянина Амоса.

— Никуды я сваго сына не адпускала, нидзе ен не играу! — произнесено это тоном, не терпящим возражений. — Так што усе ж таки вы памылилися, Иван Пятрович. И ваабшчэ — у чым вы збираецесь абвиниць майго сына? Играць, накольки я ведаю, савецкая улада не забараняець!

— Справа у тым, шаноуная, што пахавання адбылося незаконным шляхом. Ды й ня вядома, дзе сама ляжыць зараз пакойный грамадзянин Амос-старшый.

— Дык запытайце у Стаяна Миронавича, — раздраженно пожала плечами мать. — Мы-та тут не пры чым. Ци у вас есць сведки, што мой сын прыймау у гэтам удзел? Кали есць — афармляйце усе па закону, вызывайце на допыт. А так, урывацца у хату… Нядобра гэта, таварыш Серабрак!

Тот поджимает губы и сокрушенно качает головой: он понял, что здесь уже ничего не обломится, что единственная возможность упущена, а другой не будет. Остается только с честью покинуть поле боя. Но…

— Добра, шаноуная. Выбачайце, што «варвауся у хату». Тольки знаеце, Настасья Мацвеяуна… дарэмна вы так. За пакрывацельства и пасобничаства у нас, «па закону», шмат чаго палагаецца.

— Пакрывацельства чаго? — насмешливо переспросила мать.

— Сами знаеце, «чаго»! А я, с иншай стараны, знаю, што пра вас людзи кажуць. Так што… дарэмна вы так, ой дарэмна.

— Што ж кажуць-та, Иван Пятрович? — очень тихо интересуется мама. Слишком тихо.

— Ды разнае. Што, начэбта, памаленьку варожыце…

— А вы верыце?

— Гэта пытання складнае. Дыму, вядома, без вагню не бывае.

— А не баицесь в таким выпадку, Иван Пятрович, што я, «памаленьку варожачы», цвишок вам у след забъю? Ци сурочу ненарокам?

Он покачал головой:

— Не баюся.

Хотел что-то добавить, но передумал. Кивнул на прощанье и ушел — только дверь хлопнула да утробно взрычал на дворе Рябый.

Тогда у Серебряка еще было обе ноги…

— А гэта хто такый?

Это — Игорь. Немного пришел в себя после странной встречи и теперь ннтересуется личностью «партейца».

— Один из тех, кто в свое время правил здесь балом. Теперь вот… — Журский кивнул на почти скрывшегося из вида старика. — Он разделил заблуждение всех диктаторов, больших и малых, уверив себя в том, что навечно останется молодым, здоровым и полным сил. Когда таким говорят, что время их будет судить, они ухмыляются в усы, мол, а как же, будет! Обязательно! Но уже без нас. Почему-то верят во «время», как в некую абстрактную силу. А оно чрезвычайно конкретно, и судит их самым страшным судом — делая бессильными, меняя местами с теми, кого они в свое время… скажем так, угнетали, хотя слово заезженное и мне не нравится. Иван Петрович Серебряк — из таких вот «подсудимых».

— Прыгожа гаворыш, — отозвался Остапович. — Вось тольки што сучасникам гэтих будучых «падсудзимых» рабиць? Дажыдацца, пакуль яны састарацца — и старэць разам з ими?

— А ты хочешь непременно революции, да? — вкрадчиво поинтересовался Юрий Николаевич. — Знакомо, очень знакомо. «Мы пойдем на баррикады»? «и как один умрем в борьбе»?.. Извечная и нерушимая позиция интеллигенции. И никто из них не задумывается, что сами виноваты во всем, с этими своими неизменными пренебрежением и презрением к политике. Доводят ситуацию до крайности, предпочитая отправляться в лагеря, впадать в диссиденство и идти на плаху — «так чище, так героичнее», — вместо того, чтобы не отстраняться от социума и не творить революцию, а не допустить самой ситуации, в которой таковая бы возникла как грозная неизбежность! А-а… да что там говорить? Играть в конспираторов легче. А на площадь выйти…

— Што ты маеш на увазе? — чуть оскорбленно спросил молодой человек.

— Песенка такая была:

И все так же, не проще, Век наш пробует нас:

Смеешь выйти на площадь, Сможешь выйти на площадь — В тот, назначенный час?!..

— Знаю я гэтую песеньку, — угрюмо сообщил Игорь. — Галича, да? Знаю. Тольки дарэмна ты так. Ты ж тожа — инцелигент.

— И я…

Ладно, хватит нам с тобой политразговоры вести, не маленькие уже. Вон гляди, скоро солнце за тучи зайдет — окажется, зря ходили. А договорить всегда успеем… если будет такая необходимость.

И Юрий Николаевич повернулся к мальчишкам:

— Эй, гвардия! Чур далеко не забегать! Лады?

Те издалека дружно подтвердили свое согласие и продолжали шагать, о чем-то увлеченно споря.

8

Все здесь было по-другому. И круги, которые даже не кругами-то оказались, а выдавленными дорожками-окружностями; и колосья — им тут не так досталось.

И часы (вчера, примерно после обеда, начавшие идти нормально), которые бастовать больше не собирались, а продолжали бесстрастно отсчитывать секунды и минуты…

Остапович пытался следовать примеру своего «гадзинамера» и точно так же бесстрастно замерять, фотографировать, делать зарисовки.

Получалось! — к его собственному удивлению…

Иногда Игорь косился на холмик, где, усевшись прямо на траву, наблюдал за его манипуляциями Журский — и всякий раз неизбежная волна внутреннего протеста вздыбливалась бешеным цунами.

41
{"b":"1885","o":1}