ЛитМир - Электронная Библиотека

… Мы пришли и снова сели на уже привычные места. Глашатай позволил себе несколько многозначительных взглядов в нашу сторону, но я сделал вид, что не обратил внимания. Я ждал.

Опять звери и люди бились между собой, за жизнь, за аплодисменты зрителей, за мои аплодисменты. Потом, после всех обычных выступлений, на арену выпустили «гвоздь дня» — матерого тигра. Он прошелся по песочку, раздувая ноздри; запах недавно пролившейся крови и сотен людских тел дразнил зверя, кончик хвоста исступленно подрагивал.

И вот на арену выпихнули его. Глашатай не обманул… почти не обманул — он был без маски, вообще без ничего, что могло бы скрыть личность этого новоявленого гладиатора. «Проклятие!»

Вышедший не обратил внимания на полосатого зверя, он рассеянно сжимал в руке короткий широколезвийный меч и обводил взглядом трибуны. «Узнает!»

Я судорожно дернулся уходить, но потом остановил себя. Это было бы его победой, я не мог позволить себе уйти. Я остался.

Зверь уже заметил человека, он повернул к нему свою лобастую голову и разглядывал. Человек разглядывал трибуну — он уже заметил меня. Он шагнул ближе.

Тигр шевельнулся всем корпусом и присел на задние лапы, не спуская глаз с гладиатора.

И тогда он начал…

Проклятье! этого я не мог ждать!

Я и не ждал!

Шут

Ничего, «братец», ничего. Держись!

Как странно… Точно такие же слова я шептал тогда…

«Держись, братец, держись!»

Все правильно. «Куманек» рассчитал верно, как и следовало рассчитывать: мой не-брат больше всего боялся смерти и забвения. Но — больше забвения, чем смерти. Поэтому…

Я потом спрашивал у сидевших в домике вместе с ним. Было трудно разобрать, но я немного знал язык, на котором говорил старый, изрезанный шрамами гладиатор, который согласился ответить мне на вопросы. Он сказал, что новичок, брошенный к ним той ночью, все время что-то бормотал. «Знаете, похоже на молитву».

Или на стихи. Или на песню.

Я пришел в цирк, чтобы посмотреть на его смерть. Мне хотелось верить, что что-то еще можно изменить, хотя я знал…

Он вышел на арену, и стал искать глазами меня. Он все же верил в помощь.

Так думал я в первый момент. Но потом понял, что на самом деле все иначе. Он искал что-то другое.

Он нашел.

И не обращая внимания на тигра, распластавшегося на песке перед прыжком, не замечая удивленных возгласов, поклонился кому-то там, в заказных ложах.

Я присмотрелся. Могло показаться, что он кланяется «куманьку», но на самом деле… Он кланялся моей «племяннице» — да, она тоже была здесь.

— Смерть — такая страшная штука, сударыня! — сказал он. — Позвольте умереть во имя ваше.

И дальше он стал читать стихи, короткие, как выпад гладиаторского меча, тоскливые, как крик сокола, яркие, как шкура тигра.

Ряды замерли, слушая, впитывая чудесные слова.

Он не дочитал. Тигр прыгнул.

На-Фаул, главный царский советник

И все же — жаль. Ее высочество заслуживала лучшей участи, чем…

Н-да, а стихи, между прочим, хорошие. «Позвольте умереть во имя ваше…» и все такое. Наверное, как следует натренировался в сочинении подобных, совращая невинных девушек.

…Только до конца их уже не дочитал — зверь прыгнул, подстегнутый его же словами, когда он приподнял голос, чтобы выразить… не знаю, что он там собирался «выразить».

Хватило двух ударов лапы — «менестрель» рухнул; к зверю уже бежали укротители, забрасывали на шею тугие петли, вязали, волокли прочь. Повинуясь неосознанному побуждению, я оставил ее высочество и, расталкивая людишек, бросился на арену. Наверное, уже тогда догадывался, что он все же «достал» меня и из-за края смерти, сделал свой последний удар.

Сзади, прежде чем я побежал, всхлипнула царевна:

— «Боже, он умер во имя меня! Он…»

Вот откуда росли корни у этой истерики. Слава Богу, прошло. Знала бы она…

Когда я спрыгнул на арену, кто-то уже кричал, брызгая слюной прямо в лицо умирающему:

— Зачем?! Зачем ты сделал это?!

(Позже я узнал «кого-то». Шут. Вот и увидел я твое настоящее…) Да-а, а этот ответил:

— Лучше уж так. Может, хоть она будет помнить… Боже, зачем я вообще?..

Он дернулся в последних конвульсиях, и шут отступил прочь, теряясь в толпе, боясь быть узнанным.

А он глотал песок и царапал его ногтями — препаскудное, доложу вам, зрелище.

4
{"b":"1887","o":1}