ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Все уже убежали, в городе теперь остались только застрявшие Обитатели и человек. Не-люди облепили ограду, как мухи — клейкую ленту, и судорожно бились на проволоке, изредка оглядываясь туда, откуда двигалась волна Преображения. Сам процесс нельзя было уловить, но стоит отвернуться или сморгнуть — и вот, очередной ряд многоэтажек исчез, вернее, превратился в нечто иное, отсюда не заметное. Может, в группу глубоких благоустроенных ям или в полые столбы, вполне пригодные для жизни определенного рода Обитателей. Нынешние же с ужасом глядели на изменяющийся город и трепетали перед участью, на которую были обречены. Непонятно, откуда, но они знали о том, что их ждало. Возможно, просто догадывались о чудовищности будущего, не имея более конкретного о нем представления.

Но чем ближе придвигалась волна Преображения, тем исступленнее бились не-люди. Один случайно упал, напоролся горлом на металлическую колючку; потекла кровь. Раскачивания проволоки привели к тому, что рана начала расширяться, Обитатель не мог высвободиться и вскоре умер. Остальные, похоже, заинтересовались этим, многие стали падать на колени и тянуться шеями к шипам.

«Что они…» Намеренно рвали кожу на горле и умирали с успокоенными улыбками на устах. Вот что они делали.

26. Из-за специфики своей работы человеку часто приходилось сталкиваться со смертями. В основном — с трагическими; будущий покойник непременно умирал «со значением», то бишь, отнюдь не за понюшку табаку. А даже если и за понюшку, то уж так умирал, что все понимали: глубокая и вечная философия стоит за такой вот обычной с виду понюшкой. Было: стрелялись, прыгали с кручи на острые камни, травили друг друга экзотическими ядами, закалывали в нише кинжалом, даже вешали. Делалось все это по принципу: собаке собачья смерть, человеку — человечья, — и уж если играл ты героя, то умирал под всхлипывания и шорох платочков женской части аудитории. Ну а коли сподобили на роль негодяя — изволь, подохни как можно непритязательнее, чтобы ни один зритель не пожалел…

Эти умирали так, словно мазали варенье на хлеб. Обыденно умирали. Даже с радостью — что нашли выход из, казалось бы, безвыходной ситуации. Как тут не вспомнить про отчаянный визг безголовых?..

«Неужели так страшно?..» Он попытался представить себе, как это — быть зданием, вечно меняющимся, безголосым и безликим. Стоишь где-нибудь на улице, а по твоим внутренностям ползают, копошаться Обитатели, подтачивая изнутри, царапая, терзая словно неразделенная любовь, словно мерзкие червяки-паразиты, словно воплотившееся время, словно… «А что, если все здания в городе когда-то были живыми существами?

/И кстати, не боишься стать одним из них?/ Боюсь. Но мне-то деваться некуда.

/Им-вон тоже. Поэтому и рвут себе горло, неумело и всерьез. Ты бы смог?/» Что ответишь на такое, даже самому себе?

Наверное, нужно было отвернуться, не глазеть на них, уважать чужую смерть, но человек не мог пошевелиться — и смотрел. Как будто провожал в последний путь, обещая: «Запомню всех вас, всех до одного».

Преображение приближалось.

И вот — неожиданно даже для самого себя — один из Обитателей сумел вырваться из проволочного плена. На мгновение замер, не веря в свое счастье, затем нервно оглянулся, вздрогнул, побежал. Остальные (кто выжил) следили за ним, приостановив попытки умереть. Тишина, густая и терпкая, заполнила все вокруг.

Обитатель пробежал только пару шагов. Потом нога его попала в асфальтовую ямку, подвернулась, тело потеряло равновесие и упало. Что-то хрустнуло.

«Похоже, приятель, добегался».

Лежавший на асфальте не-человек попытался подняться — не получилось. Тогда он выпростал левую руку и, загребая ею, как клешней, пополз. Но достаточно было одного взгляда, чтобы понять: Обитатель не успеет ни добраться до проволоки, ни — тем более! — до выхода из города.

Преображение приближалось.

Подул ветер, подбросил на ладони треугольники флажков и убежал дальше.

Те, кто висел на ограде, уже умертвили себя. Они остались вдвоем: человек и не-человек, — ветер не в счет. Осознав тщетность своих попыток, Обитатель замер и, задравши голову, внимательно посмотрел в глаза человеку.

«Нет! Я этого не сделаю. Да и как?..» Ждал возражений, но внутренний голос молчал — предатель.

«Я не сделаю этого! И не проси!» Да, сотни сотен раз убивал, травил, закалывал кинжалом и протыкал шпагой, сбрасывал с моста, с обрыва, со счетов, душил — но понарошку. Если решишься, руки сами выполнят всю работу, не дрогнут — привыкли. А как насчет души? Не привыкла, нет, не привыкла и вряд ли привыкнет…

Отчасти он был прав, отчасти ошибался.

27. Каждый раз, когда останавливаешься и пересматриваешь всю свою жизнь, понимаешь, что состоит она, по большому счету, из Событий и Поступков. Не вспомнить уже, как выглядела та девчонка-одноклассница, из-за которой отчаянно дрался после школы с взрослыми мальчишками; и день тот, когда помог незнакомому человеку, — пасмурный ли, солнечный ли был день? — нет, не припомнить. Только просыпается в груди Дыхание — то самое, что делает тебя Богом, всесильным, всемогущим, мудрым, бесстрашным…

Волшебные минуты. Страшные минуты. Быть Богом, даже несколько мгновений, — это так тяжело. Это так восхитительно.

Человек поднялся с колен и шагнул к ограде. Внутренний голос тотчас оживился: «/А что, если по ту сторону и тебя ждет такая же участь? Что, если только находясь в саду ты обезопасен от бессмертия домов? Неужели пожертвуешь собой, неужели рискнешь, неужели?../» Но Дыхание уже распирало грудь, и человек перешагнул проволоку, словно великан — одним махом — горную гряду.

«/Безумец…/» Склонился над раненым Обитателем, всмотрелся в молящие глаза. Потом скинул с себя куртку, свернул в некое подобие веревки и обхватил шею не-человека.

ЧЕЛОВЕК. СЕЙЧАС.

28. Он молчит, и существо тоже молчит. И город молчит — испуганный, притихший. Рассказывать не хочется. Рассказывать надо. Иначе боль, которую разворошил в груди, вспыхнет и сожжет дотла.

Человек продолжает.

ЧЕЛОВЕК. ВОСПОМИНАНИЯ.

29. По сути, это было его первым действием, открыто направленным против города. Выражение протеста, неподчинение местным законам «/…городского самоуправления!/».

Человек развернул куртку, встряхнул ее, пытаясь разгладить складки, и надел, не застегивая.

Преображение приближалось.

— Ну, что ты сделаешь теперь!

Ветерок, вернувшийся и возобновивший игру с флажками, затих и уселся на мостовую, скрестив ноги. Большими голубыми глазами следил за безумцем.

— Преврати меня в дом, ты, смесь борделя с отхожим местом! Преврати — ну-ка, давай! Я нужен тебе, и мы оба знаем это. Тогда будь добр, считайся со мной, сын пьяного строителя и безумной чертежницы! Я не позволю тебе делать их домами. Не позволю! Не позволю!.. Я буду убивать их, слышишь, буду убивать их, всех, кого смогу спасти от омертвения, от превращения в предметы, здания, в часть тебя самого! Ты не получишь их душ — до тех пор, пока я здесь! Не получишь! Не получишь!..

Город слушал. Слушали стены и крыши, окна, двери, чердаки, подвалы, слушали камни мостовых, улицы и проспекты, площади и аллеи, и, конечно же, Врата. Слушал фонтан и слушали канализационные коридоры, слушали лестницы и мосты.

Не слушал только ветерок. Ветерок удивленно глазел на что-то за спиной человека.

30. Человек обернулся.

На мостовой лежала плоская палка, похожая на тень от креста. Потом понял: не палка, меч.

Наклонился, поднял — непривычно-привычная вещь. Ему доводилось держать в руках мечи, но ни один не был настоящим. Этот — был.

«Что?.. Капитуляция? Признание моих прав, моей силы? Или — ловушка? Ликовать мне или страшиться непонятного подарка?» Не знал.

Повесил ножны на пояс и пошел по городу: то ли отыскивать не сумевших бежать Обитателей, то ли…

31. После меч исчезнет, чтобы появиться накануне очередного Преображения.

23
{"b":"1892","o":1}