ЛитМир - Электронная Библиотека

Славороссову очень хотелось полетать на этой большекрылой механической птице, но он ждал, когда Сегно предложит ему это сам, а Сегно ждал, чтобы вчерашний механик его попросил об этом. Князь Любомирский часто бывал на полетах, но сам так никогда и не рискнул подняться в воздух. Понятно, что его интересовало мнение о качествах нового аэроплана, и, вероятно, понимая некую сложность отношений между двумя своими летчиками, как-то спросил Славороссова в присутствии Сегно:

— А вы, Харитон Никанорович, еще не испытали новый аппарат? Генрих Станиславович его очень хвалит. Хотел бы и ваше мнение слышать.

— Да все никак собраться не мог, — деликатно ответил Славороссов. — Вот сегодня погода хорошая, так что…

— Вот и прекрасно, — резюмировал князь.

— Генрих Станиславович, вы тоже полетаете?

— Нет, нет, — поспешил ответить Сегно. — Вы уж сами, меня ждут в городе.

…Длиннокрылый «этрих» резво бежит по полю… Славороссов легко берет штурвал на себя, и аэроплан в воздухе… На высоте метров в тридцать летчик описывает круг. Аппарат нравится ему — устойчив, хорошо слушается рулей… Посадка.

Владелец фирмы машет Славороссову рукой, приветствуя его удачный полет. Не заруливая к началу старта, поле большое, Славороссов снова дает газ и опять поднимается в воздух, набирает уже большую высоту, кружится над аэродромом, затем делает «восьмерку» и на посадку.

Любомирский доволен спокойной уверенностью и мастерством летчика. Выслушав одобрительный отзыв Славороссова об «этрихе», князь благодарит за доставленное удовольствие.

Оба они не знают, что, отъехав от аэродрома, Сегно свернул в сторону с дороги и оттуда тоже наблюдал за полетом. «Талантливый, черт!» — пробормотал он не без зависти, но и без всякой злобы. Летчик в нем был сильнее человека из высшего общества, к которому относил себя Генрих Сегно.

* * *
ТАНГО С КОРОВАМИ
X. Н. Славороссову
Жизнь короче визга воробья,
Собака, что ли, плывет там
На льдине по весенней реке?
С оловянным весельем
Смотрим мы на судьбу.
Мы — Открыватели Стран —
Завоеватели Воздуха —
Короли апельсиновых рощ
И скотопромышленники.
Может быть, выпьем
Чарку вина
За здоровье Комет,
Истекающих бриллиантовой кровью.
Или лучше заведем граммофон.
Ну вас к черту —
Комолые и утюги!
Я хочу один-один плясать
Танго с коровами
И перекидывать мосты —
От слез
Бычачьей ревности До слез
Пунцовой девушки.

Это стихотворение известного поэта-футуриста Василия Каменского, первое, хотя и необычное, литературное произведение, посвященное Харитону Никаноровичу, с которым писателя свело увлечение авиацией.

Перелистываем книгу Каменского «Путь энтузиаста». Вот он приводит свой разговор с близким приятелем Сергеем Уточкиным, узнавшим, что Каменский тоже хочет летать:

«— Ппп-оезжай, брат, в Париж, ттам тебя всему научат и, кстати, летать. А если разобьешься вдребезги, то оппять же в Па-ариже, а не где-нибудь в Жжжмеринке. (Уточкин сильно заикался. — Ю.Г.) Через двадцать четыре часа после слов Уточкина я получил заграничный паспорт». На знакомом уже аэродроме Исси-ле-Мулино, которое французские журналисты окрестили «гнездом людей-птиц», Каменский поступает в ученики к Луи Блерио. На том же поле у Фармана ждет своей очереди Иван Заикин, другие, нам уже знакомые русские. Все только начинается. Молодой веселый Блерио усаживает Каменского на двухместный моноплан: «…Взлетели. Блерио кричит:

— Смотрите. Руль свободно, на себя — в высоту, от себя — вниз. Равняйте прямую линию. Главное, ногами регулируйте руль хвоста. Слушайте мотор. Следите за смазкой. Контакт выключения. Планируем…

На земле авиатор улыбается:

— Все очень просто — надо только уметь. А в это время — трах!

Кто-то грохнулся о землю… Мой инструктор говорит:

— Это «антуанетт». Красивые, но плохие аэропланы. Разбили тридцать тысяч франков…» Каменскому повезло — он увидел на аэродроме знаменитейших писателей: А. Франса, Э. Верхарна, Г. Гауптмана, Метерлинка… Все они приезжали, чтобы полетать пассажирами с Анри Фарманом. Получив первоначальные навыки, Каменский возвращается в Россию. Ему нужно тренироваться, чтобы сдать экзамены на звание авиатора. Кто-то посоветовал ехать в Варшаву на завод «Авиата».

Списавшись с Варшавой, Каменский отправляет туда купленный им во Франции «блерио» и трогается в путь.

К тому времени в «Авиате» служили заводскими летчиками Янковский, Лерхе, Кампо-Сципио, Сегно и Славороссов.

«…Среди авиаторов Славороссов самый замечательный… самый талантливый рекордист… Славороссова я выбрал своим учителем — инструктором для подготовки к сдаче трудного экзамена… Вследствие частых воздушных катастроф теперь были выработаны новые, строгие международные правила для авиаторов, и, значит, надо действовать энергично, решительно. Кроме меня, было еще семь начинающих: два офицера и пять поляков.

Здесь, на Мокотовском аэродроме, текла совсем особая, своя воздушная жизнь. Целые дни среди аэропланов.

В глазах — взлетающие аппараты. В ушах — музыка моторов. В носу — запах бензина и отработанного масла. В карманах — изолировочные ленты. В мечтах — будущие полеты.

О возможных катастрофах никто не думал, не говорил. Впрочем, каждый думал, что это его не касается, а только других.

Шутили: «Если ты сегодня собираешься разбиться — дай мне взаймы 50 рублей». При заводской конторе у нас была авиаторская комната, где стояло пианино: в ожидании очередных полетов почти все играли и насвистывали самые легкомысленные мотивы модных оперетт. Славороссов и я были особыми музыкантами циркового стиля: он прекрасно играл на одной струне, натянутой на палку через сигарную коробку, а я — на гармонике, с которой не разлучался. Вообще авиаторы на земле веселились как школьники, но, едва прикасались к аэроплану, наступало перерождение: лица отражали сосредоточенную волю, короткие движения — решимость, скупые спокойные слова — хладнокровную выдержку.

Первое время я тренировался на своем «блерио», но потом по предложению и техническим указаниям Славороссова перешел на австрийский моноплан «таубе»…»

После успешной тренировки пришла пора Каменскому сдавать экзамены. Их принимал только столичный аэроклуб.

Как же проходили эти испытания на право получения международного «Бреве»?

«…И вот настало «тяжелое утро», когда взволновалось сердце мое: надо было показать себя настоящим, профессиональным мастером авиации. Строгая, научная пунктуальность знатока-теоретика Вейгелина известна (он председатель комиссии. — Ю.Г.).

Профессор-экзаменатор под контролем и наблюдением комиссии должен был, сидя на извозчике с сигнальными флажками, давать мне с земли знаки выполнения международных правил. Я поднялся на «таубе» и, глядя с аэроплана на крошечную лошадь с экипажем, начал одну за другой проделывать восьмерки, все время следя за сигналами флажков…

Я исполнил все по совести и хорошо спланировал — прямо к извозчику Вейгелина. И, когда остановился, прежде всего стащил с потной головы авиационную каску и с радостью хватил ею об землю.

Вейгелин пожал мне руку: «Поздравляю со званием международного пилота-авиатора». Поздравляли авиаторы, комиссия, рабочие с нашего завода. Я расцеловал своего учителя Славороссова…»

Это были последние экзамены в школе «Авиаты». Дела фирмы шли все хуже и хуже. Фирма объявила своим служащим, что продает свое дело русскому военному ведомству, школа свертывала работу.

24
{"b":"190145","o":1}