ЛитМир - Электронная Библиотека

Студенческий врач — доктор медицины Н. Лебедев».

Аттестат Рижской Александровской гимназии. Опять все пятерки, кроме как по греческому языку. Отсрочка от воинской повинности. Ничего, он сам примет ее на себя, когда придет срок, но по велению сердца.

…А вот и само прошение профессора Жуковского!

«Окончивший университетский курс с дипломом первой степени Эдуард Пульпе занимался у меня в Механическом кабинете в 1906 и 1907 году над исследованием силы тяги воздушных винтов и представил сочинение «О сопротивлении воздуха на винты», которое я признал весьма удовлетворительным» (выделено мною. — Ю.Г.).

Пульпе желает продолжить свое образование и поехать на свои средства в Гейдельберг. Признав в нем хорошие способности в изучении механики, я ходатайствую об оставлении его при университете для приготовления к магистерскому экзамену по механике…

Эдуард Пульпе хорошо знает немецкий язык и свободно читает по-французски. Инструкция ему прилагается такая же, как Морошкину. Н. Жуковский».

А кто это приписал от руки «Присоединяюсь»? Потускнели чернила… Еще приятнейшая новость, это же «С. Чаплыгин»! Ученик и соратник Жуковского, после его смерти руководитель ЦАГИ, академик, Герой Социалистического Труда… И Сергей Алексеевич видел в Пульпе будущего продолжателя их дела…

Спасибо же сведущему человеку, писавшему отчет о последнем прощании с Эдуардом Пульпе: он был «одним из русских теоретиков воздухоплавания».

Нашлась и инструкция, написанная самим Жуковским. Ученый весьма тщательным образом перечислил труды иностранных коллег, которые Пульпе надлежит внимательно изучить.

…Уехал будущий магистр в Германию и шлет письмо с просьбой прислать временно свидетельство об окончании курса «для имматрикуляции» (внесения в списки. — Ю.Г.).

Очевидно, речь идет о зачислении в Геттингенский университет, где он уже слушает лекции. Об этом говорит обратный адрес: «Господину студенту математики Э. Пульпе, Геттинген, Арндтштрассе, 1». Жуковский следит за успехами своего ученика, заботится о нем. Вот еще одно его обращение к декану факультета:

«Оставленный для приготовления к магистерскому экзамену Эдуард Пульпе прислал мне из Геттингена отчет о его занятиях и предполагаемый план слушания лекций по теоретической механике и математике. Находя, что для изучения избранной специальности для Э. Пульпе было бы весьма полезно прослушать намеченные им курсы, обращаюсь с ходатайством о командировании его на время приготовления к магистерскому экзамену за границу…

При сем покорнейше прошу обязать Э. Пульпе прислать на факультет отчеты о его занятиях». А дальше? Почему этой бумагой обрывается дело? Или было заведено другое, которое так и не удалось найти?..

Отчего Пульпе не вернулся в университет, а стал преподавать в одной из рижских гимназий? Что заставило его уехать во Францию? Нет пока ответов на эти вопросы…

Так кончалась глава о Пульпе в первом издании, да разве можно остановиться на этом. А тут письмо из Риги с предложением перевести книгу на латышский язык. Прошу писателя Эйжена Раухваргера, взявшегося за перевод, узнать, где могут быть материалы о Пульпе. Мои запросы в республиканский архив результатов не принесли.

Переводчик оказался человеком обязательным и прислал несколько выписок из французского журнала, где рассказывалось, как Пульпе на поврежденном в бою самолете был вынужден приземлиться на вражеской территории. А дальше, как в истории Славороссова, к нему на помощь пришел французский летчик Боббо — сел рядом с потерпевшим. Вместе они подожгли аппарат Пульпе, чтоб не достался врагу, и улетели на самолете Боббо.

Узнал я еще об одном русском летчике — кавказце Габриашвили по прозвищу Зозо, смелом человеке, после тяжелого ранения лишившемся обеих ног.

Еще интересная деталь — авиатор-политэмигрант Николай Скачков писал по-французски романы… Итак, кое-какие материалы есть в музее истории Латвии. Пришло время ехать в Ригу.

На тихой странной площади Пило в средневековом замке музей. Заместитель директора, молодой ученый Арнис Радиньш, знает, что какие-то документы у них должны быть. Они хранятся в фондах.

— К сожалению, у нас сейчас ремонт, хранитель фондов в отпуске, там все опечатано, — говорит Арнис, — даже не знаю, как вам помочь…

У него, как в лавке древностей, все старинное: мебель, картины, посуда, шкатулки, на подставке музыкальный ящик, в углу — рыцарские доспехи…

Разговаривая, Радиньш достает из своего огромного стола связку ключей:

— Так… Фонды мы, допустим, откроем, но где искать?.. Вот что, нет ли в Риге одной нашей сотрудницы, она, кажется, не уехала. Попробуем узнать…

Мне повезло, посланный возвращается с милой девушкой, и она быстро находит в хранилище небольших размеров альбом!

Вот когда начинается праздник маленьких, но таких желанных открытий: несколько любительских фотографий Пульпе: он в группе у самолета. А что на обороте снимка?.. Рукой Эдуарда перечислены все четверо: «Шеф-механик, я, шеф-пилот, другой русский ученик, некий господин Шпильберг. Аэроплан «моран», на котором в последнее время ежедневно катался. Пульпе».

Дальше — газетные вырезки, письма, телеграммы… Вот тут уже были ответы на некоторые вопросы. Что я узнал?

Родители Пульпе, имевшие в Риге магазин, люди довольно состоятельные, серьезно заботились о будущем Эдуарда и его младшего брата Карлиса. С детства они обучаются русскому и немецкому языкам. Друг семьи поэт Фрицис Багинский очень привязан к Эдуарду. Он руководит его чтением, обучает декламации.

Эдуард заканчивает Александровскую гимназию, когда отца уже нет в живых, а мать вышла замуж «за какого-то Берзиньша», записывает один из друзей. С отчимом отношения натянутые, и после окончания гимназии Эдуард уезжает в Москву.

Более всего интересны воспоминания близкого друга Пульпе, очевидно, сотрудника или компаньона некоего предприятия в Москве, Столбова. У него поначалу и останавливается Эдуард. «…Хорошо зная немецкий, — пишет Столбов, — Эдуард сразу же получил частные уроки. Поступил в университет. Латышские студенты основали в Москве землячество, главой его вскоре стал Пульпе. Я научил его двойной итальянской бухгалтерии, которой Эдуард заинтересовался, и он стал вести все дела «Fraternitas Moskoviensis».

По праздникам латышские студенты вместе с Пульпе обычно собирались у меня, а по вечерам гостили у моего друга — московского архитектора Карлиса Вилниса. Часто оставались у него до утра: молодые танцевали с барышнями Вилнис, их подругами. Эдуард был очень ловкий танцор и вообще проворный юноша…»

О Московском университете мы с вами знаем, а вот после учебы в Геттингене Пульпе снова возвращается в Москву, поступает на работу в гимназию Петра и Павла. Судя по другим воспоминаниям, готовится к магистерскому экзамену. Столбов же продолжает: «В гимназии, где был директором большой деспот немец Пак, Пульпе, проработав год, поссорился с ним и уехал в Ригу. Там он преподает в гимназии Людвига Берзиньша в Дубултах.

Пульпе был превосходным учителем математики… Занимался и строительством самолета…» Строил самолет?.. Об этом узнаю впервые. Так ли это?

Оказывается, да. Товарищ Пульпе по университету Константин Кирш свидетельствует: «…Однажды, осенью 1911 года, он в обществе друзей рассказывал о самолете, который строил, сконструировал и на котором летал на Рижском взморье».

Интересно! Выходит, он умел летать еще до школы, где на «моране», как записано им, «ежедневно катался». Ведь это во Франции.

На нескольких листочках, вырванных из какого-то журнала и начинающихся с продолжения очерка о Пульпе, говорится: «…Занимаясь наукой, Пульпе очень скоро стал выдающимся преподавателем. Товарищи молчаливо признали его превосходство, уважали за честность мысли и действий… Знающие люди говорили, что такой учитель недолго удержится. К несчастью, они оказались правы. Это было время ожесточенной русификации края, и удары наносились больше всего латышской школе. Экзамены были угрозой для учеников и учителей… На каждый экзамен командировали из округа депутатов, сановных и чиновных педагогов казенных школ, иногда по два сразу. Они действовали опустошительно, как чума, как казнь египетская: экзаменовали латышей на русском языке, требуя всех тонкостей и деталей, какие могла только изобрести школьная рутина. Экзамены продолжались от четырех часов до полуночи, были случаи, когда ученика «спрашивали» по три-четыре часа. Обмороки, истерики…

50
{"b":"190145","o":1}