ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– То да. На днях слышал, что в Ростове поймали надворного советника, что держал банду для своих тайных дел. Как обычно поступали раньше? Советника этого от дел отвести, да на другое кресло посадить, а душегубов через шпицрутен[17] и на каторгу.

– А те оттуда потом бежали… и снова за старое.

– Именно что. Причем атаман их в чине оставался и охотно принимал этих разбойничков обратно. Но те времена прошли!

– Что, неужто всех повесили?

– Хуже! Надворного советника того полностью поразили в чинах и заслугах, все имущество конфисковали в пользу государства и сослали на пожизненные дорожные работы.

– Ну надо же! – искренне удивился Демьян Кирилович.

– Да, да! Причем жену и двоих детей выслали в Оренбург на постоянное жительство. Говорят, что домик им там выделили на окраине и к работе какой-то пристойной поставили. Но все одно – такая даль! Ни родственников, ни знакомых.

– А что с душегубами стало?

– Троих, что уже имели за спиной суд, да руки в большой крови, приговорили к смертной казни через опыты…

– Спаси и сохрани! – спешно перекрестился Демьян Кириллович.

– Страшная смерть. Поговаривают, что этих «молодцев» выносили из зала суда. Чуть рассудка не лишились от ужаса. Смерть-то она, может, и страшна, но такая смерть особенно, – покачал головой Аристарх Иванович.

– Да, жутко становится, – слегка поежился Демьян Кириллович. – А с остальными что сталось?

– По-разному. Но одно верно – всем дали сроки дорожных работ.

– Да… дела… но оно и правильно. Так и надо. А то распустились люди. И что примечательно – за дело ведь их наказали.

– Но все одно боязно.

– А вы злого умысла не держите, он вас и не тронет. Слышали, чтобы Император кого без дела притеснял? Вот то-то и оно. Суров он больно, но справедлив. Всем боязно, но против него рта не открывают те, что с разумом. Ибо оно хоть и страшно, но правильно. Нутром чую, правильно.

Глава 3

Николай Алексеевич прогуливался по парку опытного санатория при НИИ медицины. Он знал, что на нем отрабатывались лечебно-профилактические процедуры. Но подобные вещи его не беспокоили, ибо только тут он смог обрести покой хоть на какое-то время и банально выспаться.

Ключом к лечебно-оздоровительным процедурам являлся прежде всего «Его Величество Режим», то есть весь день Николая Алексеевича был расписан с точностью до минуты от рассвета до заката, невзирая на воскресенья и прочие праздники, как светские, так и церковные. Все процедуры и упражнения начинались всегда в строго отведенное время и продолжались ровно столько, сколько считали нужным врачи. А вмещалось в день немало: полуторачасовая пешая прогулка бодрым шагом, краткие гимнастические упражнения в атлетическом зале (без силовых нагрузок), массаж, солевые ванны, плавание в бассейне, усиленное питание с упором на фрукты и многое другое. Любые газеты были под строжайшим запретом, разрешалось лишь чтение художественной литературы, да и то без острых драматических коллизий. Ни минуты свободного времени. Даже отбой и подъем (включая обеденный «тихий час») – строго по расписанию. И так день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем. Режим не нарушали даже церковные праздники, ибо никаких постов и прочих нюансов на Милютина не распространялось.

Столь монотонный режим с полным отрывом от рваного ритма цивилизации (из новостей допускались лишь редкие известия о новых театральных постановках или литературных опусах) позволил полностью стереть в голове пациента центры возбуждения, сформированные прежней нездоровой жизнью (как любили выражаться медики времен первой юности Александра). А вместо них – создать новые, соответствующие уже здоровому образу жизни. Даже появление за пару недель до Рождества нового пациента, точнее – пациентки, поначалу не нарушило однообразия. Режим санатория был продуман и соблюдался настолько, что Милютин узнал об этом совершенно случайно, увидев во время прогулки стройную женскую фигурку с печально опущенной головой, мелькнувшую за деревьями на соседней аллее. Когда на вечернем обследовании врач, заметив рассеянность пациента, предложил изменить график прогулки, Николай Алексеевич, к собственному удивлению, отказался, ответив, что присутствие соседки ничуть ему не мешает. С тех пор такие мимолетные встречи проходили еще несколько раз, постепенно становясь для Милютина изюминкой прогулок, в чем, впрочем, он пока отказывался признаться себе.

Тот день, после Рождественских праздников, Николая Алексеевича тоже ничем не отличался. Он, как обычно, вышел на легкую прогулку после завтрака по заснеженным тропинкам парка, совершенно уже привыкнув к этим вещам и не ожидая никаких неожиданностей. Поэтому поджидающий его на одной из лавочек Император оказался для Милютина сюрпризом. Поначалу ему даже показалось, что у него галлюцинации.

– Доброе утро, Николай Алексеевич. – Александр слегка кивнул, вставая и приглашая к совместной прогулке. – Как вы себя чувствуете?

– Ваше Императорское Величество. – Милютин вежливо склонился.

– Полно вам, Николай Алексеевич, – улыбнулся Император. – Слышал, что лечение пошло вам в пользу?

– Да, поразительно, но я стал себя значительно лучше чувствовать.

– Это очень хорошо.

– Значит, мое затворничество… – слегка замялся Николай Алексеевич и погрустнел.

– …продолжится до тех пор, пока врачи не скажут, что необходимость в нем отпала, – твердо сказал Александр. Несколько шагов они сделали молча, потом Император продолжил: – Николай Алексеевич, у меня для вас две новости, начну с личной. Мария Агеевна удалилась в монастырь, чтобы уделять своей душе много больше времени.

– Что?! – удивленно переспросил Милютин, напомнивший в этот момент всем своим удивлением знаменитого Льва Евгеньевича[18].

– Она не смогла смириться с тем, что практически свела вас в гроб своим поведением, и решила искупить это молитвами и постом.

– Ваше Императорское Величество, зачем вы так с ней?

– Как – так? Вы, Николай Алексеевич, мне нужны. Вы нужны России, а эта, – Император выдержал легкую паузу, скривив недовольно губы, хотя по смыслу должно было прозвучать матерное слово, – вас в гроб своими выходками загоняла. Вы поймите, женщина дана Богом мужчине для того, чтобы подбадривать в тяжелые минуты, радоваться его успехам и вдохновлять на подвиги. Даже для самого убогого мужчины. А не для того, чтобы устраивать нервотрепку и вгонять в тоску претензиями. Она должна была стать вам верным адъютантом, а не вредителем, сводящим вас в могилу. Это великое счастье – найти хорошую жену… великое. И вам не повезло. Поэтому мне пришлось вас спасать от этой мегеры, которая по какому-то ужасному совпадению была удостоена почетного звания женщины.

– Ваше Императорское Величество, – Милютин усмехнулся, – хорошо вы говорите. Только где же их взять, хороших жен?

– Кто его знает? Я вот тоже несчастлив в этих делах, а потому не отказался бы от ответа на вопрос, что вы мне задали. Но терпеть коня в юбке невместно. Все должно быть на своих местах: летом – лето, зимой – зима, а женщина – женщиной.

– Ваше Императорское Величество, но нельзя же так… люди все разные. И к тому же у меня с Марией дети.

– Дети согласны с моим решением. Она ведь не только вас, но и их уже допекла. Монастырь – закономерный итог ее жизненного пути. Хотя злые языки говорили, будто Марию Агеевну могла ожидать куда более печальная участь.

– В самом деле? – слегка оторопел Милютин. – Но… – Он на мгновение задумался, видимо, понимая, что свои слова нужно очень тщательно взвешивать. – Но все это так неожиданно… – Установилось молчание. Только снег слегка поскрипывал под ногами. Милютин брел опустив голову и не заметил, что на ближайшем пересечении тропинок спутник последовал прямо, увлекая его прочь от привычного маршрута. Лишь спустя минуту он, обратившись к Александру, нарушил безмолвие: – Ваше Императорское Величество, вы говорили, что я вам нужен. Это было для того, чтобы меня ободрить или?..

вернуться

17

Шпицрутен – одно из традиционных наказаний. Виновного проводят сквозь строй солдат, которые бьют его длинными гибкими прутами – аналогами розги. И так до потери сознания. Потом заключенного лечили, и если должное количество ударов не было нанесено, то вели снова. Таким образом в множество циклов провинившийся мог получить и две, и пять тысяч ударов. Самое суровое наказание было вынесено Николаем I в 1827 году и выражалось в 12 тысячах ударов.

вернуться

18

Хоботов Лев Евгеньевич – один из ключевых персонажей киноленты «Покровские ворота».

12
{"b":"190146","o":1}