ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Я приехала домой, у нас уже сбираютца: велено в три дня, чтоб в городе не было. Принуждены судьбе повиноватца. У нас такое время, когда к нещастию, то нету уже никакова оправдания, не лутше турков: когда б прислали петлю, должен удавитца. Подумайте, каково мне тогда было видить: все плачут, суетятца, сбираютца, и я суечусь, куда еду, не знаю, и где буду жить — не ведаю, только что слезами обливаюсь. Я еще и к ним ни к кому не привыкла: мне страшно было только в чужой дом перейтить. Как это тяжело! Так далеко везут, что никово своих не увижу, однако в разсуждении для милова человека все должна сносить.

Стала я сбиратца в дорогу, а как я очень молода, никуда не езжала и, что в дороге надобно, не знала никаких обстоятельств, что может впреть быть, обоим нам и с мужем было тритцать семь лет, он вырос в чужих, жил все при дворе; он все на мою волю отдал, не знала, что мне делать, научить было некому. Я думала, что мне ничево не надобно будет, и что очень скоро нас воротют, хотя и вижу, что свекровь и золовки с собою очень много берут из брилиянтов, из галантерии, все по карманам прячут, мне до тово и нужды не было, я только хожу за ним следом, чтоб из глаз моих куда не ушел, и так чисто собралась, что имела при себе золото, серебро — все отпустила домой к брату на сохранение; давольно моему глупому тогдашному разсудку изъяснить вам хочу: не токмо брилиантов что оставить для себя и всяких нужд, всякую мелочь, манжеты кружевные, чулки, платки шелковые, сколько их было дюжин, все отпустила, думала, на што мне там, всево не приносить; шубы все обобрала у нево и послала домой, потому что они все были богатые; один тулуп ему оставила да себе шубу да платья черное, в чем ходила тогда по государе. Брат прислал на дорогу тысячу рублев; на дорогу вынула четыреста, а то назад отослала; думаю, на што мне так много денег прожить, мы поедим на опчем коште: мой от отца не отделен. После уже узнала глупость свою, да поздно было. Только на утешение себе оставила одну табакерку золотою, и то для тово, что царская милость. И так мы, собравшись, поехали; с нами было собственных людей 10 человек, да лошедей ево любимих верховых 5.

Я дорогою уже узнала, что я на своем коште еду, а не на обчем. Едем в незнаемое место и путь в самой разлив, в апреле месяце, где все луга потопляет вода и маленькие разливы бывают озерами, а ехать до той деревни, где нам жить, восемьсот верст. Из моей родни никто ко мне не поехал простнтца — или не смели, или не хотели, Бог то разсудит; а только со мною поехала моя мадам, которая при мне жила; я и тем была рада. Мне как ни было тяжело, однако принуждена дух свой стеснять и скрывать свою горесть для мужа милова; ему и так тяжело, что сам страждет, притом же и меня видит, что ево ради погибаю. Я в радости их не участница была, а в горести им товарищ, да еще всем меньшая, надобно всякому угодить, я надеялась на свой нрав, что всякому услужу. И так куда мы приедем на стан, пошлем закупать сена, овес лошадям. Стала уже и я в экономию входить: вижу, что денег много идет. Муж мой пойдет смотреть, как лошадям корм задают, и я с ним, от скуки что было делать; да эти лошади, права, и стоили тово, чтоб за ними смотреть: ни прежде, ни после таких красавиц не видала; когда б я была живописец, не устыдилась бы я их потреты написать.

Девяносто верст от города как отъехали, первой провинциальной город приехали; тут случилось нам обедать. Вдруг явился к нам капитан гвардии, объявляет нам указ: «Велено, де, с вас кавалерии снять»; в столице, знать, стыдились так безвинно ограбить, так на дорогу выслали[90]. Боже мой, какое это их правосудие! Мы отдали тотчас с радостию, чтоб их спокоить, думали, они тем будут довольны: обруганы, сосланы. Нет, у них не то на уме. Поехали мы в путь свой, отправивши ево, непроходимыми стезями, никто дороги не знает; лошади свои все тежелые, кучера только знают, как по городу провести. Настигла нас ночь; принуждены стать в поле, а где — не знаем, на дороге ли или свернули, никто не знает, потому что все воду объежали, стали тут, палатку поставили; это надобно знать, что наша палатка будет всех дале поставлена, потому что лутчее место выберут свекру, подле поблизости золовкам, а там деверьям холостым, а мы будто иной партии — последнее место нам будет. Случалось, и в болоте: как постелю снимут, мокро, иногда и башмаки полны воды. Это мне очень памятно, что весь луг был зеленой, а иной травы не было, как только чеснок полевой, и такой был дух тяжелой, что у всех головы болели. И когда мы ужинали, то мы все видели, что два месяца взошло: ординарной большой, а другой подле нево поменьши, и мы долго на них смотрели и так их оставили, спать пошли. По утру, как мы встали, свет нас осветил; удивлялись сами, где мы стояли: в самом болоте и не по дороге. Как нас Бог помиловал, что мы где не увязли ночью, так оттудова ли насилу на прямую дорогу выбились.

Маленькая у нас утеха была — псовая охота. Свекор превеликой охотник был; где случитца какой перелесочек, места для них покажитца хорошо, верхами сядут и поедут, пустят гончих; только провождение было время или, сказать, скуке; а я и останусь одна, утешу себя, дам глазам своим волю и плачу, сколько хочу. В один день так случилось: мой товарищ, поехал верхом, а я осталась в слезах. Очень уже поздно, стало смеркатца, и гораздо уже темно, вижу, против меня скачут два верховые, прискакали к моей карете, кричат: «Стой!» Я удивилась, слышу голос мужа моево и с меньшим братом, которой весь мокр; говорит мне муж: «Вот он избавил меня от смерти». Как же я испужалась! Как, де, мы поехали от вас и все разговаривали и ошиблись с дороги, видим мы, за нами никово нет, вот мы по лошадям ударили, что скорея ково своих наехать. Видим, что поздно, приехали к ручью, показался очень мелок. Так мой муж хотел наперед ехать опробовать, как глубок, так бы он конешно утонул, потому, что тогда под ним лошадь была не проворна и он был в шубе; брат ево удержал, говорит: «Постой, на тебе шуба тежела, а я в одном кафтане, подо мною же и лошадь добра, она меня вывезет, а после вы переедите». Как это выговоря, тронул свою лошадь, она передними ногами ступила в воду, а задними уже не успела, как ключ ко дну, так круто берега было и глубока, что не могла задними ногами справитца, одна только шляпа поплыла, однако она очень скоро справилась, лошадь была проворная, а он крепко на ней сидел, за гриву ухватился. По щастью их, человек их наехал, которой от них отстал. Видя их в такой беде, тотчас кафтан долой, бросился в воду — он умел плавать, — ухватил за волосы и притащил к берегу. И так Бог ево спас живот, и лошадь выплыла. Так я испужалась, и плачу, и дрожу вся; побожилась, что я ево никогда верхом не пущу. Спешили скорея доехать до места; насилу ево отогрели, в деревню приехавши.

После, несколько дней спустя, приехали мы ночевать в одну маленькую деревеньку, которая на самом берегу реки, а река преширокая. Только что мы разположились, палатки поставили, идут к нам множество мужиков, вся деревня, валютца в ноги, плачут, просют: «Спасите нас, севодни к нам подкинули письмо разбойники, хотят к нам приехать, нас всех побить до смерти, а деревню сжечь. Помогите вы нам, у вас есть ружье, избавьте нас от напрасные смерти, нам оборонитца нечем, у нас кроме топоров ничего нет. Здесь воровское место: на этой недели здесь в соседстве деревню совсем разорили, мужики разбежались, а деревню сожгли». Ах, Боже мой, какой же на меня страх пришел! Боюсь до смерти разбойников; прошу, чтоб уехать оттудова, нихто меня не слушает. Всю ночь не спали, пули лили, ружья заряжали, и так готовились на драку; однако Бог избавил нас от той беды. Может быть, они и подъежали водою, да побоялись, видя такой великой обоз, или и не были. Чево же мне эта ночь стоила! Не знаю, как я ее пережила; рада, что свету дождалась, слава Богу, уехала.

И так мы три недели путались и приехали в свои деревни, которые были на половине дороги, где нам определено было жить. Приехавши, мы расположились на несколько время прожить, отдохнуть нам и лошадям. Я очень рада была, что в свою деревню приехали. Казна моя уже очень истончала; думала, што моим расходам будет перемена, не все буду покупать, по крайней мере сена лошадям не куплю. Однако я недолго об этом думала; не больше мы трех недели тут прожили, паче чаяние нашего вдруг ужасное нечто нас постигло.

вернуться

90

Это был манифест от 14 апреля 1730 года: «Объявляем во всенародное известие. Понеже всем нашим верным подданным известно есть, коим ненадлежащим и противным образом князь Алексей Долгорукой с сыном своим князь Иваном, будучи, при племяннике нашем блаженныя памяти Петре Втором… не храня его величества дражайшего здравия, поступали, а именно: по пришествии его величества к Москве, во-первых, стали всеми образы тщиться и не допускать, чтоб в Москве его величество жил, где б завсегда правительству государственному присматривался, и своих подданных как вышних и знатных чинов, так и прочих обхождение видеть мог, но всячески приводили его величество, яко суще младаго монарха, под образом забав и увеселения, отъезжать от Москвы в дальныя и разныя места, отлучая его величество от добраго и честнаго обхождения, что тогда народу весьма прискорбно и печально было. И как прежде Меншиков, еще будучи в своей великой силе, ненасытным своим властолюбием его величества блаженные памяти племянника нашего, взяв в свои собственные руки, на дочери своей в супружество сговорил, так и он, князь Алексей с сыном своим и с братьями родными, его императорское величество в таких младых летах, которые еще к супружеству не приспели, богу противным образом… привели на сговор супружества к дочери его князь Алексеевой княжне Катерине…» В заключении описания прочих вин Долгоруких манифест предписывал: «…и за такие его преступления хотя и достоин быть наижесточайшему истязанию, однако ж мы, милосердуя, пожаловали вместо того, указали, лиша всех его чинов и кавалерии сняв, послать в дальную его деревню, в которой ему жить безвыездно за крепким караулом». — Коммент. сост.

66
{"b":"190159","o":1}