ЛитМир - Электронная Библиотека

— И как сведает король, что на Московском государстве учинился сын его, то сейчас же велит сделать над ним какое-нибудь зло.

Взаимные доказательства, уговоры продолжались, ни много ни мало, шесть часов — с третьего дня, то есть с раннего утра (начинались в два с небольшим часа после рассвета) до девятого часа. Наконец Михаил и Марфа согласились. Все подходили к царской ручке, целовали ее, радуясь согласию юноши. А тот изволил сообщить, что вскоре будет в царствующем граде.

Пять дней спустя, 19 марта, царь выехал из Костромы в Ярославль; оттуда, через другие города и селения, через Троицкий монастырь подъехал в начале мая к столице. Первого мая Михаил с матушкой были в селе Тайнинском, где находился один из путевых дворцов на пути в Троицкую обитель. А на следующий день, в воскресенье, весенняя, праздничная и ликующая Москва встречала царя. Толпы людей вышли за город, приветствовали новоизбранного монарха, такого молодого, тихого, доброго, каким он всем виделся. Михаил напоминал блаженной памяти боголюбивого и смирением обложенного царя Федора Ивановича. К тому же был двоюродным братом последнего по матери — Анастасии Романовне Захарьиной-Юрьевой (от ее брата Никиты Романова и пошла их новая ветвь — Романовы). С воцарением Михаила россияне связывали надежды на окончание Смуты, замирение государства, на наступление тишины и покоя.

Помимо родства с угасшей династией Рюриковичей-Калитовичей, Романовы, Захарьины-Юрьевы имели в глазах людей того времени славную родословную, немалые заслуги пред Русью, Россией.

Среди московского боярства издавна, со времен первых собирателей Руси, заметное место заняли бояре Кошкины, от которых потом пошли Захарьины-Юрьевы, Романовы. Их родоначальником фамильное предание, вошедшее в родословные книги, считает выходца из Литвы, или «из Прус», Гланда-Камбилу Дивоновича. На Русь он приехал в последней четверти XIII века. Крестился, получил имя Иван. Его сын Андрей Иванович, прозвищем Кобыла (русифицированное от Камбилы, вероятно). От него осталось пять сыновей (внуков первовыходца), в числе их — Федор Кошка, самый младший. Они стали основателями боярских, дворянских родов. Если Андрей Иванович с сыновьями звались Кобылиными, то Федор и его сын Иван — уже Кошкиными, «Кошкин род» по русским летописям. А потомки последних стали сначала Кошкиными-Захарьиными, позднее просто Захарьиными. За ними последовали Захарьины-Юрьевы, Яковлевы, Юрьевы, Захарьины-Романовы, просто Романовы. Кошкины, по словам В.О. Ключевского, «блистали при московском дворе в XIV и XV веках. Будучи представителями нетитулованной, то есть некняжеской, фамилии, они, по его выражению, „не потонули в потоке новых титулованных слуг, нахлынувших к московскому двору с половины XV в.“. Князья Воротынские, Мстиславские, Шуйские и прочие не оттеснили Кошкиных из „первого ряда боярства“.

От других сыновей Кобылы пошли иные рода, тоже известные в летописях отечественной истории, хотя и в меньшей степени, чем Кошкины, Захарьины, Романовы. Это Колычевы, Коновицыны, Неплюевы, Шереметевы и другие.

Московские вельможи — потомки первого Кошки занимали видные места при дворе — заседали в Боярской думе, воеводствовали в полках и городах, ездили послами в чужеземные страны. Так продолжалось до середины XVI века, когда Романовы стали звездами первой величины на московском политическом небосклоне. Причина тому — замужество Анастасии Романовны, представительницы их рода. Она вышла замуж за Ивана IV Васильевича Грозного, только что провозглашенного царем, первым в России (1549 год; до этого носил, как и многие его предшественники, титул великого князя). Видную роль в придворных, военных делах играл ее брат Никита Романович, воспетый даже в народных песнях. Согласно песне «Грозный и сын», Никита Романович спасает сына царя, посланного отцом на смерть. Сюжет этот, конечно, выдуман — на самом деле Грозный убил собственноручно сына Ивана; но характерно, что в народе — и составители песни это ярко отразили, — осуждая царя-тирана, деспота, в благожелательных тонах рисуют образ Никиты Романовича, боярина доброго и популярного среди простых людей. О степени его влияния говорит тот факт, что Грозный, умирая (март 1584 года), первым в регентском совете при сыне-преемнике Федоре называет того же Н. Р. Юрьева. Правда, в конце того же года Никита Романович заболел и отошел от дел. При дворе началась борьба за власть; на первое место выдвигается Б. Ф. Годунов, шурин царя (женатого на его сестре Ирине).

В политической жизни и борьбе при царях Федоре и Борисе активное участие принял Федор Никитич Романов. Ко времени воцарения Федора Ивановича ему исполнилось примерно тридцать лет. Родился он около 1554-1555 годов. Старший из шести сыновей Никиты Романовича, Федор был наиболее способным и даровитым. В народе он слыл боярином ласковым, обходительным, добрым, Отличался он и любознательностью: по словам Д. Горсея, проживавшего в русской столице англичанина, Федор Никитич хотел учить латынь. Современники считали его щеголем — по одежде, манерам. Он считался красивым и приятным мужчиной. Один из голландцев, живших тогда в Москве, записал в своем сочинении о России: портной, сшивший кому-нибудь платье, на его примерке, чтобы сделать приятное клиенту, говорил ему, что он-де совсем как Федор Никитич Романов. Несомненно, не лишен он был властолюбия и честолюбия.

Из разрядных книг видно, что Ф.Н. Романов уже в 1580— 1590 годах весьма заметная фигура по тогдашней табели о рангах. То он «сидел в кривой лавке» на приеме литовского посла Лукаша Сапеги в феврале 1585 года, то во время русско-шведской войны 1590-1593 годов участвовал в походе к Ругодиву (Нарве), Ивангороду, Копорью и Ям-городу в самом начале военных действий. Он числится среди бояр «з государем», то есть с царем Федором, потом «боярином и дворовым воеводой» (вторым после Бориса Годунова). По «береговой росписи» (список полковых воевод, посланных на берега реки Оки против крымского хана) от 28 марта 1596 года Романов — второй воевода правофлангового полка. Первый воевода в нем — боярин князь В. И. Шуйский.

Два года спустя боярин — снова участник царского похода, на этот раз, после кончины сына Грозного, — во главе с новым монархом Борисом Годуновым (апрель 1598 года) против войск крымского хана Казы-Гирея. Федор Никитич получил назначение очень почетное — первым воеводой «государева полка», то есть отборного воинского соединения, нечто вроде позднейшего гвардейского. Его заместителем стал его брат Александр Никитич Романов. То же повторилось в майской росписи воевод — их имена стоят впереди всех других, в том числе и Шуйских.

Его служебные успехи, высокое место среди российской знати не могли не вызывать зависти, противодействия. Проявлялись они по-всякому, в том числе и в местнических спорах. Например, князь Ф. А. Ноготков, из рода Оболенских, получивший должность второго воеводы сторожевого полка, более низкую, чем у Ф. Н. Романова, бил на него челом. Он, как и многие в подобных случаях, не хотел да и не мог допустить «потерьки», «порухи» себе и своей фамилии и тогда, и на веки вечные. Ему, доказывал Ноготков, «меньши боярина Федора Никитича Романова быть невместно»; более того, «мочно ему», Ноготкову, «быть больши боярина Федора Никитича, дяди Данилы да отца ево Никиты Романовичей Юрьевых». Подобные претензии Ноготкова-Оболенского вызвали гнев обычно тихого царя Федора:

— Велено тебе быть на нашей службе на берегу меньши боярина Ф. Н. Романова; «а до Данила и до Никиты (то есть дяди и отца Федора Никитича. — В. Б.) тебе какое дело? Данила и Микита были матери нашей братья, мне дяди. И дядь моих Данилы и Микиты давно не стало. И ты чево… мертвых бесчестишь? А будет тебе боярина Федора Никитича меньши быть нельзе, и ты на него нам бей челом и проси У нас милости».

После такой царской отповеди получалось, что Ноготков оказался виновен в «невместном» челобитье, за что царь повелел посадить его в тюрьму.

Местничался в той же службе с Романовым и П. Н. Шереметев, третий воевода большого полка. Они при объявлении росписи в Кремле даже «у царской руки не был и на службу не поехал». Царь-батюшка в ответ на такое непослушание велел его сковать, посадить в телегу — воеводу вывезли за посад, за столичную окраину, и отвезли туда, куда назначили. Но, прибыв в полк (в Серпухов), Шереметев, дважды «отговаривался», не брал списки полковых служилых людей; но в конце концов списки взял — сила силу ломит! Причем к Шереметеву, как и другим наместникам-челобитчикам по той же службе, от царя «писано… многижда с великою опалею и смертною казнью; а велено им списки взять и быти на службе по росписи». И те смирились (в том числе и Шереметев) — сообщили царю, что «списки взяли и государевым делом промышляют, блюдяся государевы опалы».

3
{"b":"190164","o":1}