ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Что значит — прилетел?.. Я умею летать?..

А что же тут удивительного, ведь я люблю и любим! Говорят же, что любовь окрыляет.

Мы стоим на самом краю скалы, у обрыва, над которым даже дышать становится жутко, не то что заглянуть в него. Но нам не страшно. Вытянув руки, ловим в ладони ветер. Если его схватить, он затихает в руках тёплым, робким птенцом. Тогда можно раскрыть ладони и выпустить его обратно; и он улетит, благодарно коснувшись щеки крылом.

Восхитительное чувство лёгкости! Мне никогда ещё не было так легко и столь беспечно хорошо.

А в небе, где медленно и тихо тлеет закат, кружатся и кричат на разные голоса птицы. Белые, розовые и голубые, как само небо, с которым сливаются до того, что их почти невозможно различить, они словно прозрачны. Как это прекрасно и необычно! Я обязательно напишу потом картину. Ещё раз прилетим с Ней сюда, и я напишу. И Её на фоне заката — мою белую, белую и прекрасную птицу…

Лёгким облаком Она вдруг поднимается в воздух, над пропастью, так беспечно, словно под ногами Её — твердь.

Куда же ты? Не улетай! Постой!..

Ах, какой же я глупый, право! Ведь у меня есть крылья! Я должен лететь за ней, туда, в небо. Она зовёт. Она улыбается мне.

Запись №9

о смерти пациента военно-полевого госпиталя

Дата поступления: 24 октября 1914 года.

Фамилия: неизвестна

Имя: Андрей

Отчество: Александрович

Лет: 19 (?)

В звании: штык-юнкер

Особые пометки: -

DS: травматическая ампутация обеих ног, травматическая ампутация указательного и среднего пальцев левой руки, травматическая ампутация левого глаза, осколочное ранение груди, контузия, частичная утрата зрения вследствие ожога, частичная утрата слуха

Лечение:

Причина смерти: остановка сердца

Дата смерти: 2 ноября 1914 года.

Запись сделал: врач Меттерних П.К. (подпись)

В свидетелях: сестра милосердия Св-Тр.о.с.м. Таинцева А.С. (подпись)

Белая лошадь

Белая лошадь была черна как смоль. Но люди почему-то упрямо отказывались признать её чёрной лошадью и настойчиво звали гнедым. Люди жестоки, а порою — просто глупы. Им не понять.

В очередной раз обиженная, лошадь сидела в гнезде и жмурилась на бумажный кораблик, забытый во вчерашней луже. С деревьев, шурша, опадала осенняя печаль. Ковром-самолётом стлались под облаками улетающие на юг птицы. Где-то на севере дождь собирался в дорогу, подпоясывал рубаху ветром.

«Кис-кис!» — настойчиво звал из-под дерева хозяйский сын-семилеток, но лошадь не отвечала — она знала, что это приторно-ласковое «ки-иса, ки-иса» не сулит ей ничего хорошего: её опять будут таскать за хвост, выдёргивать плавники и ковыряться в душе. Она отворачивалась и прятала морду под хвост.

А когда поплыли в белосером поднебесье журчащим клином журавли, она подняла тоскливо положенную на лапы голову, вытянула шею, запрядала купированными ушами, прислушиваясь. Что-то в её сердце отозвалось, затрепетало, расширилось воздушным шариком и опало. Расширилось и опало.

«Что же ты медлишь, сестра! — кричали ей птицы. — Давай к нам! Улетим от осенней грусти!»

И тогда, не выдержав, белая лошадь рванулась, с места в карьер, рысью, галопом, иноходью — всеми отчаянными аллюрами сразу — и — глухомягким топотом по облакам, облакам, облакам — в небо, белым пятном, сливаясь и растворяясь, вслед за стаей родимой — на юг.

Вот.

На расстоянии банальности

Ходить по опавшим листьям, цепляя их носками туфель, и прислушиваться к шороху — унылая банальность. Он пытается объяснить это ей, но она не слушает. Улыбается. Колкий дым её сигареты щекочет ноздри; завечеренное солнце щекочет глаза. Сонные тополя иронически шелестят.

Она что-то говорит — наверняка, что-то пустое. Он не слушает, думая о своём. Она заглядывает в его глаза, но не может в них отразиться. В потоке образов, пробегающем на границе его сознания, её лицо почти неразличимо. У неё красивое имя, но он ни за что его не вспомнил бы — слишком давно они знакомы. Она идёт рядом — на расстоянии банальности, давно превратившейся в правду жизни.

— Август… — вздыхает она.

Ну да, август.

— А помнишь..?

Он наверняка помнит, хотя не стал бы утверждать, что не хотелось бы забыть. Милые общие воспоминания хороши тем, что случаются достаточно редко, чтобы не стать навязчивыми. Помнишь, как Машенька, ела вишнёвое варенье и..? Ой, вспомни, как Влад..! А помнишь, ты любил меня?..

«Завтра сентябрь. А кто-то мне май нагадал…»

Урна заглатывает окурок, время проглотывает прошлое. Дышать становится легче — от первого и, вероятно, от второго тоже. Жёлтый лист в её руке, покачивается, отсчитывая шаги до финиша, который пролегает где-то впереди чертой ничем не прерываемого одиночества.

— Какие нынче сугробы намело, — вздыхает она, потирая нос рукой в белой варежке.

А? Какие сугробы?.. Да, действительно. Что ж ты хочешь — январь…

Он и не заметил, как её привычки стали его второй натурой. А его натура стала её привычкой. Не исключено, что и наоборот. Ничего нельзя исключить, даже того, что он никогда её не знал. Прогулка, от обеда до последнего дня.

Она неуверенно перешагивает лужу, скользит на рыхлом мартовском снегу. Ей приходится отпустить его руку, за которую держалась. Руке сразу становится холодно. Только поэтому он замечает, что в его жизни что-то изменилось.

Оборачивается. Долго смотрит, как она уносится ветром. Смотрит до тех пор, пока силуэт в сером пальто ещё можно различить среди стволов старых задумчивых тополей. Потом вздыхает и идёт дальше.

— А помнишь..?

Но в глазах прохожего ничего не отражается.

Время собирать

— Сто восемьдесят четыре, — сказал Пётр, задумчиво вертя в руках принесённый голыш. Камешек был интересный, нестандартный — с разводами и в кирпичного цвета крапинку.

— Нет, — произнёс сидящий рядом Яков.

— Что? — Пётр непонимающе дёрнул бровями, посмотрел на неаккуратную бороду соседа, свисающую с подбородка ржавой селёдкой. — Что ты имеешь ввиду?.. И подстриг бы ты уже бородёнку, Яков — срамота же.

— Мёртвые сраму не имут, — невпопад отозвался тот. Он всегда отзывался невпопад.

— Это да, — согласно кивнул Пётр, бросая красивый камешек в кучу. — Но что ты хотел сказать своим «нет»?

— Нет, — упрямо тряхнул головой Яков. — Категорически.

— Аргументируй.

— Сто восемьдесят шесть.

— А-а, ты в этом смысле… Нет, Яков, — четыре.

— Шесть. Я считал. Ты сбился ещё на сто восемьдесят пятом.

— Как я мог сбиться на сто восемьдесят пятом, если я до него ещё не дошёл? — улыбнулся Пётр. — Где логика?

— Шесть, — Яков упрямо поджал губы. Селёдка качнула головой, словно хотела уплыть. Но хвост её был намертво приклеен к подбородку Якова, уплыть она не могла.

Глухо и почти неслышно стукнул брошенный в кучу камешек. Маленький, не более сантиметра, он смущённо сполз по невысокой пирамиде камней вниз, докатился до сандалии Петра и замер в её тени. Пётр укоризненно посмотрел на принесшего, покачал головой.

— Небось, если бы нужно было найти камень, чтобы бросить в меня, ты отыскал бы размером побольше, Фома, — сказал он.

Названный Фомой смущённо отряхнул белые одежды, кашлянул и улыбнулся, но ничего не ответил. Качнулся, словно сомневаясь, уйти или остаться, — пошёл.

— Сто восемьдесят пять, — вздохнул Пётр.

Яков молча замотал головой, сердито сплюнул.

— Фома, Фома… — продолжал Пётр, словно не замечая недовольства собеседника. — Как был неверующим, так и остался.

Он поднял камешек, приютившийся возле его ноги, бросил в кучу.

— С таким радением мы не скоро завершим, — кивнул Яков. — Пойти, что ли, тоже собирать…

31
{"b":"190184","o":1}