ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Она увидела рассыпанный на столе миллион, и эти выставленные напоказ деньги оскорбили ее. А над ней, точно наблюдая за всем происходящим, г-жа Эдуэн улыбалась из золотой рамы своей застывшей улыбкой.

— Вы по-прежнему хотите покинуть нас? — спросил Муре, и голос его дрогнул.

— Да, сударь; так нужно.

Тогда он взял ее за руки и сказал в порыве нежности, внезапно сменившей холодность, которую он все это время напускал на себя:

— А если я женюсь на вас, Дениза, вы все-таки уедете?

Но она отняла руки, отмахиваясь, словно на нее обрушилось какое-то страшное несчастье.

— О, господин Муре, умоляю вас, замолчите! Довольно вам меня мучить! Я больше не могу!.. Свидетель бог, я ухожу, чтобы избежать этой беды!

Она продолжала защищаться, возражая ему отрывистыми фразами. Разве мало пришлось ей выстрадать от сплетен, ходивших по магазину? Неужели он в самом деле хочет, чтобы она в глазах окружающих и в своих собственных стала негодяйкой? Нет, нет, у нее хватит сил, она не позволит ему совершить такую глупость. А он, весь истерзанный душевною мукой, слушал ее и твердил в страстном порыве:

— Я этого хочу… я этого хочу…

— Нет, это невозможно!.. А как же братья? Я поклялась не выходить замуж; не могу же я привести вам с собою двух детей, не правда ли?

— Они будут и моими братьями… Ну скажите же «да», Дениза!

— Нет, нет, оставьте меня, вы меня мучаете!

Мало-помалу силы его иссякли. Это последнее препятствие сводило его с ума. Неужели даже такою ценой невозможно добиться ее согласия? Издали до него долетали говор и шум трехтысячной армии служащих, ворочавшей его царственное богатство. Да еще этот нелепый миллион лежал тут! Это было нестерпимо, как злая ирония, — и Муре готов был вышвырнуть его на улицу.

— Так уезжайте же! — крикнул он, и слезы хлынули у него из глаз. — Поезжайте к тому, кого вы любите… Все дело ведь в этом, не правда ли? Вы меня предупреждали, я должен был помнить это и не мучить вас напрасно.

Она была ошеломлена его безудержным отчаянием. Сердце у нее разрывалось. И с детской стремительностью она бросилась ему на шею, тоже рыдая и лепеча:

— Ах, господин Муре, да ведь вас-то я и люблю!

Из «Дамского счастья» поднимались последние шумные волны, — то были радостные восклицания толпы. Г-жа Эдуэн по-прежнему улыбалась из рамы своей застывшей улыбкой. Муре бессознательно присел на стол, на рассыпанный там миллион, которого он больше не замечал. Не выпуская Денизу из объятий, пылко прижимая ее к груди, он говорил ей, что теперь она может уезжать, — она проведет месяц в Валони, пусть тем временем затихнут сплетни, а потом он сам за ней туда приедет, и она вернется в Париж об руку с ним — полновластной владычицей!

РАДОСТЬ ЖИЗНИ

© Перевод М. Рожицина

I

Когда в столовой часы с кукушкой пробили шесть, Шанто окончательно потерял надежду. С большим трудом он поднялся с кресла, в котором сидел перед камином, грея свои ноги, скрюченные подагрой. Вот уже два часа он ждет г-жу Шанто, сегодня после пятинедельного отсутствия она должна привезти из Парижа сиротку-родственницу, десятилетнюю Полину Кеню, взятую ими на воспитание.

— Вероника, это просто непостижимо, — сказал он, отворяя дверь в кухню. — Уж не приключилась ли с ними беда?

Служанка, высокая старая дева лет тридцати пяти, с огромными ручищами и физиономией жандарма, только собралась снять с огня баранину, уже начинавшую подгорать. С трудом сдерживаясь, она промолчала, но грубая кожа на ее скулах побледнела от гнева.

— Хозяйка задержалась в Париже, — сухо произнесла она. — Ну и канитель, конца ей не видно, весь дом кувырком пошел!

— Нет, нет, — возразил Шанто, — во вчерашней телеграмме ясно сказано, что с девочкой все улажено… Госпожа должна была утром приехать в Кан, она остановилась там, чтобы побывать у Давуанов. В час она села на поезд; в два добралась до Байе; в три омнибус папаши Маливуара доставил ее в Арроманш, и если даже Маливуар не сразу запряг свою старую колымагу, им пора бы уже быть здесь часам к четырем, самое позднее в половине пятого. От Арроманша до Бонвиля всего десять километров.

Кухарка, не отрывая глаза от жаркого, слушала все эти расчеты и только качала головой. Поколебавшись с минуту, Шанто добавил:

— Сходила бы ты на угол, Вероника!

Она взглянула на него и еще больше побледнела от сдерживаемого гнева.

— Вот тебе на! Чего ради?.. Господин Лазар уже пошел, шлепает по лужам. Не хватает, чтобы еще и я вывалялась в грязи до пояса.

— Знаешь, — робко заметил Шанто, — я начинаю беспокоиться и о сыне… Почему его до сих пор нет? Что он делает там, на дороге, целый час?

Вероника молча сняла с гвоздя старую черную шерстяную шаль, укутала ею голову и плечи. Затем, видя, что хозяин идет за ней в коридор, резко сказала:

— Ступайте-ка лучше к огню, не то завтра целый день будете орать от боли.

Хлопнув дверью, она вышла на крыльцо, надела свои деревянные башмаки и воскликнула в сердцах:

— Ах ты господи! Подумать только, из-за какой-то соплячки все в доме спятили!

Шанто был невозмутим. Он привык к вспыльчивости служанки, которая поступила к ним пятнадцатилетней девчонкой, в тот самый год, когда он женился. Едва затих стук сабо, Шанто, точно школьник, вырвавшийся на волю, скользнул на другой конец коридора к стеклянной двери террасы, выходившей на море. Здесь этот приземистый, румяный человечек с брюшком стоял с минуту забывшись, глядя на небо выпуклыми глазами, голубизну которых подчеркивала шапка белоснежных коротко остриженных волос. Ему было всего пятьдесят лет, но он преждевременно состарился из-за частых приступов подагры. Немного успокоившись и устремив взгляд вдаль, он думал о том, что маленькая Полина наверняка завоюет сердце Вероники.

Наконец, он-то тут при чем? Когда парижский нотариус написал ему, что кузен Кеню, овдовевший полгода назад, умер и в завещании назначил Шанто опекуном дочери, у него просто не хватило духу отказаться. Правда, они совсем не встречались и не поддерживали родственных отношений. Отец Шанто, покинув юг, исходил вдоль и поперек всю Францию в качестве простого плотника, а потом открыл торговлю нормандским лесом; а молодой Кеню после смерти матери обосновался в Париже, где один из его дядей впоследствии передал ему во владение колбасную лавку в самом бойком месте, около Центрального рынка. Кузены виделись всего лишь два-три раза, когда Шанто, из-за болезни вынужденный бросить дела, ездил в Париж советоваться со знаменитыми врачами. Но Шанто и Кеню уважали друг друга, — быть может, покойник мечтал о том, чтобы его дочь дышала целебным морским воздухом? Впрочем, она унаследовала колбасную и будет им отнюдь не в тягость. Наконец, г-жа Шанто сама согласилась, притом так охотно, что решила даже избавить мужа от утомительного и опасного путешествия, уехала в Париж одна, хлопотала, улаживала дела, обуреваемая, как всегда, жаждой деятельности; а для Шанто важнее всего, чтобы жена была довольна.

Но почему их еще нет? При виде свинцового неба стариканом снова овладело беспокойство; западный ветер гнал огромные, лохматые, черные как сажа тучи, рваные края которых волочились вдали над морем. Приближался один из тех мартовских штормов, когда приливы весеннего равноденствия свирепо обрушиваются на побережье. Прилив только еще начинался, на горизонте виднелась узенькая белая черта, едва заметная полоска пены, словно в переполохе неслись облака, и широко раскинувшееся взморье, цепь утесов и мрачных водорослей, простирающихся на километры, — вся эта голая равнина с пятнами луж, подернутая траурной дымкой, казалась удручающе печальной.

— Может, ураган опрокинул их экипаж в канаву? — пробормотал Шанто.

Собрание сочинений. Т. 9.  - i_036.png
Желание видеть, что происходит, толкало его вперед. Он отворил стеклянную дверь и, как был в комнатных туфлях, ступил на гравий террасы, которая возвышалась над деревней. Капли дождя, подхваченные бурей, хлестнули его по лицу; сильный порыв ветра распахнул куртку из синего толстого сукна. Но Шанто не уходил; сгорбившись, облокотясь на перила, он стоял без шапки и следил за дорогой, там, внизу. Эта дорога пролегала между двумя утесами, точно щель, прорубленная топором в скале; здесь на нескольких метрах земли расположились двадцать пять — тридцать лачуг Бонвиля. Всякий раз казалось, что прилив может смыть их с этого узкого каменистого ложа и разбить о скалы. Слева была маленькая гавань, песчаная отмель, куда рыбаки волокли с десяток лодок, подбадривая друг друга криками. Число жителей едва достигало двухсот человек; их кормило море, они бедствовали, но прилепились к своей скале с тупым упорством моллюсков. А над жалкими кровлями, каждую зиму разрушаемыми приливами, на крутом склоне справа возвышалась церковь, слева — дом Шанто; их разделяла только ложбина дороги. Это и был весь Бонвиль.

108
{"b":"190205","o":1}