ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

По неписаным законам было положено производить пытку три раза, но если жертва начинает путаться и менять показания, судья мог назначить еще один или несколько «сеансов изумления», пока «с трех пыток одинаковое» не скажет. Далее обряд предусматривал и такую пытку, как ведение горящего веника по спине, «на что употребляетца веников три или больше, смотря по обстоятельству пытанного».

Если «пытанный» выживал, то независимо от того, подлежал он смертной казни или ссылке на каторгу, палач в любом случае должен был вырвать ему специальными железными клещами ноздри, а «сверх того особливыми… стемпелями на лбу и на щеках кладутся знаки в о р, в тех же стемпелях набиты железные острые спицы словами, и ими палач бьет в лоб и щеки, и натирает порохом, и от того слова видны бывают».

Практику «Слова и дела» в 1762 году отменил Петр III, а пытки просуществовали в России до сентября 1801 года, пока они не были отменены Александром I.

Виллем Монс, шут Балакирев и другие

У Петра Великого в качестве денщика-охранника служил «генеральс-адъютант» Виллем Монс, впоследствии понравившийся его супруге Екатерине и взятый ею в свой двор в качестве камер-юнкера. При Екатерине брат бывшей кукуйской[4] любовницы Петра Анны Монс в полную силу проявил свои способности и скоро занял при ней такое положение, которое заставляло высших сановников империи склонять перед ним свои головы. Достаточно сказать, что сам светлейший князь Меншиков искал у него покровительства. Ловкий, беспринципный «ловец счастья и чинов» Монс, благодаря мздоимству, скоро стал не только самым богатым и влиятельным лицом при царском дворе, но и любовником Екатерины.

Царь Петр мог еще закрывать глаза на казнокрадство и мздоимство, но ходить в роли рогоносца он, естественно, не хотел. Как только он узнал об измене супруги, участь красавчика Монса была решена. Нас в данном случае судьба Монса интересует исключительно с точки зрения того, как работала при Петре «знаменитая» Тайная канцелярия, возглавляемая не менее знаменитым графом П. А. Толстым.

Все началось с доноса.

У Монса служил некто Егор Столетов — «канцелярист коррешпонденции Ея Величества» Екатерины хитрый, коварный и дерзкий человек, о которых на Руси принято говорить «себе на уме». В обязанности канцеляриста входило составление докладов-экстрактов для государыни на основе поступавших на ее имя разных челобитий и прошений. Виллем Монс контролировал этот канал и использовал его в целях личного обогащения. Столетов это быстро смекнул и немедленно закрепил за собой возможность доступа к «пирогу» и собственную незаменимость на этом участке работы. Он составил под себя соответствующую официальную инструкцию, которая обеспечивала ему монопольное право на прием челобитий и которую Монс собственноручно утвердил.

Екатерина, принимая по ходатайствам решения, всецело прислушивалась к Монсу, а Монсом в некоторой степени руководил Столетов. Все шло великолепно, и все были довольны, пока… пока Егорша, внутренности которого буквально распирало от сознания собственной значимости, не стал болтать и хвастаться. Как Монс действовал именем императрицы, так и Столетов, удовлетворяя ходатаев, стал употреблять имя своего начальника. Нескромное поведение канцеляриста стало достоянием Виллема Монса, его сестры Матрены Балк и ее мужа Петра Балка, также приближенного к Екатерине. Адмирал Ф. М. Апраксин предупредил П. Балка о «бездельнике» и «непутевом» мужичке Егорке Столетове, а П. Ягужинский уговаривал В. Монса прогнать Столетова, который «шалил» его именем. М. Балк со слезами на глазах умоляла брата бросить опасного канцеляриста, пока он как следует «не укусил» и не довел семью до виселицы.

— Виселиц-то много! — самоуверенно отвечал Виллем Иванович. — Если сделает Егор какую пакость, то ему виселицы не миновать!

Но не только самоуверенность руководила Монсом — слишком много знал Егорша Столетов о махинациях и взяточничестве своего начальника и не только о них… Не так-то просто было отделаться от наглого и жадного сообщника.

Е. Столетов был не единственный, кто втерся в доверие к Монсу. В «помощниках» у камер-юнкера числился стряпчий Хутынского монастыря, а потом солдат гвардии Иван Балакирев — веселый, остроумный и находчивый человек, склонный к шуткам и балагурству. (Читатель, несомненно, узнал в нем знаменитого шута Балакирева.) Вот этот-то Балакирев, «приняв на себя шутовство», и прилепился к Монсу. В обязанности Балакирева входило поддержание контакта между Монсом и Екатериной и вынюхивание дворцовых сплетен. «Домашний человек» Балакирев был расторопным малым, но слишком невоздержанным на язык.

Однажды Балакирев встретился со своим приятелем, учеником-обойщиком Иваном Суворовым и поведал тому о «важных» письмах, которые он доставляет от императрицы Монсу, и о том, что к этим письмам пытается получить доступ Столетов. Суворов уже был наслышан об опасном романе Монса с царицей — ему об этом рассказал Михей Ершов, слуга петровского денщика Поспелова. В часы досуга Суворов и Ершов вели на эту тему досужие разговоры, но тут Суворов услышал от Балакирева нечто другое — о письме, в котором содержался рецепт о составе питья. Какого и про кого? А ни про кого, загадочно ответил Балакирев, но намекнул на хозяина! Суворову было мало собеседника Ершова, и он посвятил в новую тайну своего знакомого Бориса Смирнова, а тот проинформировал Ершова. Новость прошла по кругу и осела у совестливого и трусливого Михея.

Странно, конечно, что о романе царицы болтали обойщики, шуты и денщиковы слуги, а значит, и их господа, в то время как муж ничего пока об этом не подозревал. В подобных условиях доносчик должен был объявиться. И он объявился. Им стал Михей Ершов. Правда, донос несколько задержался, потому что в это время начались приготовления к коронации Екатерины Алексеевны, за которую Виллем Монс должен был быть пожалован званием камергера — Петру I оставалось только подписать указ о камергерстве. Но это не мешало любовнику его августейшей супруги примерять камергерский костюм и называть себя новым чином.

Накануне отъезда царской семьи из Преображенского[5] в Петербург, 26 мая 1724 года, Михей снес донос куда следовало. «Я, Михей Ершов, объявляю: сего 1724 года апреля 26 числа ночевал я у Ивана Иванова сына Суворова, и между протчими разговорами говорил Иван мне, что, когда сушили письма Виллима Монса, тогда-де унес Егор Михайлов (сын Столетов!) из тех писем одно письмо сильненькое, что и рта разинуть боятся…» Михей Ершов не побоялся: он поведал Тайной канцелярии о рецепте «питья про хозяина», который находится у денщика Поспелова, и не преминул добавить, что «Егорка-де подцепил Монса на аркан!».

Допросили Смирнова, на которого ссылался Ершов, и убедились, что дело пахнет серьезным — покушением на жизнь его императорского величества! И что же: всех причастных к болтовне поволокли в застенок Тайной канцелярии, и застенок огласился воплями истязуемых? — спрашивает Семевский и отвечает: ничуть не бывало. Донос канул в воду или провалился сквозь землю. И тот, кто не дал ему хода, по всей видимости, предупредил Екатерину.

Государыня пребывала в полном здравии и перед своей коронацией находилась на верху блаженства. Но 26 мая, в день доноса, с ней сделался сильнейший припадок — род удара. Больной пустили кровь, но лучше ей не стало. По всем церквям был отдан приказ петь молебны о ее выздоровлении, а 31 мая ей стало еще хуже. Петр, не догадываясь о причинах заболевания супруги, был в отъезде, а когда 16 июня вернулся в свой «парадиз», то застал там письмо Екатерины о полном своем поправлении.

Но донос Ершова не пропал — через полгода он откуда-то вынырнет опять.

…8 июля 1724 года Екатерина торжественно въехала в Петербург. По дороге из Москвы в «парадиз» неугомонный болтун Иван Суворов имел разговор с придворным стряпчим Константиновым и рассказал тому о том, как «Монсова фамилия вся приходила к Монсу просить со слезами, чтоб он Егора Столетова от себя отбросил… а Монс отвечал: „Виселиц много!“ И как Егор, сведав про то, сказал: „Он, Монс, прежде меня попадет на виселицу“». Обойщик рассказал, что Столетов домогался какого-то письма Монса, но пока не достал. От того, чтобы шепнуть об «убойной силе» этого письма, Суворов благоразумно удержался. Константинов спросил, почему Монс никак не женится, а Суворов многозначительно отвечал, что если тот женится, то потеряет кредит у одной важной особы.

вернуться

4

Кукуй — Немецкая слобода в Москве.

вернуться

5

Вся история разыгрывалась в Москве.

7
{"b":"190214","o":1}