ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Часам к 17.00–18.00 начальник попадал снова домой — на этот раз, чтобы пообедать. После этого начиналось время «свиданий» с агентурой — до трех-четырех встреч за вечер. Редкая встреча укладывалась в полчаса — обычно требовалось более часа, чтобы выслушать агента, задать ему дополнительные уточняющие вопросы, проинструктировать о дальнейших действиях и определить линию поведения. И снова домой, чтобы обдумать «на досуге» детали производства срочных арестов и обысков. От 22.00 до 24.00 надо было ждать заведующего наружным наблюдением П. В. Мошкова, который приходил с рапортичками филеров о результатах работы за день. В более важных случаях Мартынов сам отправлялся в канцелярию, где по вечерам собирались все сотрудники наружного наблюдения, чтобы лично выслушать того или иного филера. Через Мошкова или лично начальник ставил задания на следующий день и отпускал всех по домам.

Формально заканчивался рабочий день и у начальника охранного отделения, но он редко ложился спать, не выслушав сообщения по телефону о том или ином обыске или аресте. В среднем рабочий день Мартынова, когда он сам не выезжал на ночные мероприятия, составлял 15–16 часов. (Заметим в скобках, что таким усердием и прилежанием обладали далеко не все жандармские начальники, но все равно служба так или иначе заставляла «вертеться» самого ленивого.)

Иногда Мартынову доставались задачки позаковыристей. Допустим, филеры зафиксировали в городе, что объект наблюдения опустил в почтовый ящик письмо. Они немедленно докладывают об этом начальнику отделения, а тот звонит по телефону начальнику саратовской почты и просит доставить ему из этого ящика всю выемку. Почтовые ящики были в городе пронумерованы, внутри каждого ящика находился мешок. Почтальон открывал ключом ящик, забирал наполненный письмами мешок, вставлял туда пустой, и ехал на почтамт.

Найти нужное письмо в мешке особого труда не составляло — какие-то признаки его — адресат, отправитель и тому подобное — уже были заранее известны. Мартынов осторожно вскрывал конверт и извлекал из него текст письма. Открытый текст никакого интереса для охранки не представлял, поэтому письмо проверялось на наличие тайнописи. Тайнописные сообщения (ТС) тогда были самыми примитивными — для их исполнения использовался в основном лимонный сок, и достаточно было подержать лист бумаги над керосиновой лампой, как текст проявлялся. Как правило, ТС представляла собой шифровку, состоявшую из одной двухзначной и множества четырехзначных цифровых групп. Теперь предстояло текст расшифровать. Мартынову и это не составляло труда: его секретный сотрудник уже обеспечил его ключом к расшифровке — книгой или брошюрой, имевшейся в распоряжении адресата и отправителя. Первая группа из двух цифр обычно означает номер страницы книги. А дальше в каждой четырехзначной группе первые две означают строку, а последние две — место буквы в строке.

Значительно труднее теперь точно воспроизвести «разрушенный» оригинал послания, но и эта работа умельцам из охранного отделения была по плечу. Способный к подражанию почерка писарь переписывал начисто открытый текст, а потом с употреблением лимонного сока и тайнопись. Оставалось вложить в конверт изготовленный дубликат и вернуть его в мешке обратно на почтамт. Обработанный оригинал направлялся в архив Департамента полиции.

Где и когда Мартынов научился всей этой премудрости, он не сообщает. Вероятно, жизнь заставила, вот и научился. «Мне пришлось написать несколько таких писем, и все обошлось благополучно, без всяких подозрений, — с гордостью повествует он в своих мемуарах. — Конечно, я не позволял себе приписывать, вроде добрейшего А. Я. Булгакова, почт-директора при императоре Николае I, который, перлюстрируя корреспонденцию, отправляемую из Москвы, приписывал иногда собственноручно к письму от приятеля к приятелю: „…и еще сердечно кланяется тебе почт-директор Булгаков“».

Мартынов вспоминает, что все его сотрудники работали с полной отдачей и сознанием своей ответственности за порученное дело. Так, к примеру, когда возникла необходимость взять с поличным одного «бомбиста», он предложил филерам выбрать добровольцев. Дело было рискованное, при малейшей оплошности на воздух вместе с террористом могли взлететь и сотрудники наружного наблюдения. В ответ филеры сказали, что каждый из них готов пойти на рискованное дело, и пусть сам начальник определит, кто больше всего подходит для этого. Мартынов отобрал четырех самых сильных физически сотрудников и отправил их в город, где должен был, по агентурным данным, появиться «бомбист». Филерам из группы захвата нужно было «продержаться» определенное время на улице и не вызвать ни у кого подозрений, а потом быстро и неожиданно приблизиться к террористу, успеть нейтрализовать его до того, как он сможет запустить механизм взрывного устройства.

Объект шел по улице медленно, соблюдая осторожность и избегая возможных толчков со стороны прохожих. Два филера пошли ему навстречу, изображая двух поссорившихся торговцев. Наблюдаемый, завидев их, остановился и приготовился перейти на другую сторону. И в этот момент четыре дюжих руки зажали его в тиски, а подоспевшие еще четыре сняли с него бомбу. Донося об этом мероприятии в Департамент полиции, Мартынов ходатайствовал о вознаграждении его участников, но Петербург ограничился мелкой денежной подачкой.

Кроме героев, в охранном отделении были и обычные люди. Вернее, эти обычные люди и становились, если надо, героями. Так, к примеру, упомянутый выше Мошков страдал пристрастием к горячительным напиткам — кстати, профессиональной болезнью всех «наружников». Человек он в трезвом состоянии был в высшей степени надежный и толковый, пишет Мартынов, но в «нетвердом» состоянии не годился ни на что. Как-то, когда у Мартынова нервы были взвинчены до предела, Мошков пришел докладывать о работе своих подопечных за день, еле ворочая языком. Начальник вспылил, бросил ему в лицо рапортички и крикнул, чтобы он больше не показывался ему на глаза. Перепуганный Мошков вышел и на следующий день действительно стал избегать начальника. Пришлось Мартынову идти первому мириться и восстанавливать отношения, потому что дело не терпело ссоры. Мошков дал клятву больше не прикасаться даже к пиву и некоторое время крепко держался, «а затем… снова начинал говорить со мной „независимым“ тоном».

«Наклонность к нетрезвости обнаруживали в моем охранном отделении только филеры, — пишет Мартынов. — Принимая во внимание действительно каторжный характер этого рода службы и ее беспросветность в смысле дальнейшей служебной карьеры, приходилось мириться с этим недостатком и ограничиться небольшими взысканиями».

В 1908 году штаб Отдельного корпуса жандармов «расщедрился» и прислал Мартынову в помощники ротмистра Рокицкого, по сравнению с которым «курица» Попов казался настоящим орлом. С Михаилом Михайловичем Рокицким Мартынову пришлось столкнуться еще в Петербурге. Это был мужчина средних лет, с благообразной наружностью, выражавшейся в богатейшей растительности на его благородном лице — пушистых «скобелевских» бакенбардах и усах. Впечатление портил малый рост Рокицкого, но он восполнялся широкой грудью, сплошь усыпанной орденами, большинство из которых были бухарские и хивинские вперемежку с некоторыми знаками отличия европейских стран и крестами благотворительных обществ. «Заслужил» он их, не выезжая из Петербурга, поскольку работал помощником пристава в полицейском участке столицы, на территории которого находились гостиницы, удостаиваемые вниманием иностранных высокопоставленных гостей.

Рокицкий, несмотря на то, что места для орденов и медалей даже на его груди уже не хватало, был удивительно честолюбив и щепетилен и не жалел усилий для их приобретения. Он все время крутился возле ханов, князей и послов и пытался оказать им хоть какую-нибудь услугу. Главными его занятиями. были устройство русских бань, организация поездок по железным дорогам, посещение варьете, кафешантанов, ресторанов и других увеселительных заведений. Подобная деятельность всегда обращала на себя внимание русского начальства[107], Рокицкий был замечен и переведен в Отдельный корпус жандармов. Полицейский штабс-капитан стал жандармским ротмистром. Самая оптимальная для него должность была бы при каком-нибудь железнодорожном управлении, но штаб ОКЖ, руководствуясь какими-то неведомыми причинами, «пустил» его по линии губернского жандармского управления, и Рокицкий скоро появился в Саратове в качестве помощника начальника местного ГЖУ, прикомандированного к охранному отделению.

вернуться

107

«Почетная» традиция иметь под рукой услужливого и пронырливого подчиненного, в обязанности которого входило ублажать высокое начальство путем устройства ему саун, отдельных кабинетов в ресторанах и шикарных номеров в гостиницах, перешла в советское, а потом и в постсоветское общество.

80
{"b":"190214","o":1}