ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Следующими двумя пациентами были дети (Кэй лечила их от тяжелой формы дизентерии, однако они не поправлялись, потому что матери никак не желали отнимать их от груди).

Дава снова впал в транс, который был ужаснее первого, и хотя «вселение духа» не вызвало словесного взрыва, монах метался по хижине, размахивая бубном и колокольчиком, а один раз даже треснул меня по голове и без того шедшей кругом. Однако на сей раз никто не сбежал от такого проявления гнева духа. Все только ежились от страха и прикрывали глаза руками при приближении шамана. Очевидно, людей больше всего пугает выраженная словами воля духа — на меня это тоже больше всего подействовало, хотя испуг не совсем подходящее слово для обозначения того ощущения, которое обычно называют «мороз по коже». Дава неистовствовал минут десять. Внезапно он сел и затих: тело его перестало судорожно дергаться, смолкли стоны. После этого Дава приступил к исцелению детей.

Первый малыш получил то же лечение, что и Дрома, а второго, очень слабенького, подвергли длительному и сложному ритуалу. До сих пор лицо Давы было полностью закрыто маской (он приоткрывал лицо лишь тогда, когда плевал на пациента). Испуганная мать протянула ему голенького малыша, и тут Дава, откинув назад ленты, открыл ужасное лицо, которое в мерцающем свете костра казалось нечеловеческим. Внезапно он резко наклонился вперед (в тот момент он был похож на оскалившуюся собаку) и укусил ребенка за спину.

Дальнейший ритуал был еще сложнее. Дава прижал к спине ребенка концы грязных лент, свисающих с ритуального бубна, и стал энергично сосать их там, где они крепятся к бубну. После каждого всасывания он сплевывал в небольшую медную чашку, которую ему передал помощник, затем выпивал глоток воды из другой медной чашки (мне кажется, он не глотал эту воду, а держал во рту для следующего плевка). Так повторилось одиннадцать раз, после чего Дава с помощью медного диска проделал ту же самую процедуру «изгнания духа», что и с Дромой, потом он склонился над ребенком и положил голову ему на живот. Затем Дава вскочил, откинул маску назад, еще раз сплюнул в чашку и таинственным голосом сообщил, что причина болезни находится в чашке, и все могут ее увидеть. В ответ раздался шепот восхищения и благоговения. Присутствующие, сгрудившись у чашки, заглядывали внутрь, а мать ребенка от радости плакала и смеялась одновременно. Меня снова ждало разочарование: «злой дух» выглядел как-то странно — в чашке лежал дохлый водяной жук.

Наконец Дава начал освобождаться от вселившегося в него духа. Отрешенность сменилась заклинаниями и музыкой, которая постепенно дошла до бешеного крещендо. Тут Дава резким движением руки отбросил в сторону колокольчик и бубен, а сам, обессиленный, рухнул на землю. Какое-то время тело его конвульсивно дергалось, он хрипел и стонал. Наконец Дава откинулся в изнеможении и затих. Его взгляд блуждал по хижине. Вид у него был усталый.

Атмосфера сразу же разрядилась. Перед нами снова оказался обыкновенный человек. С чарами было покончено. Помощник снова превратился в слугу и стал угощать нас чаем. Между тибетцами завязалась оживленная беседа. Дава медленно поднялся и вернулся на свое место. Он вежливо поздоровался с Кэй и со мной в обычной тибетской манере, хотя перед церемонией он и виду не подал, что узнал нас.

Откровенно говоря, этот «спектакль» не показался мне религиозным обрядом, хотя, признаюсь: мне повезло, что я его увидела. Правда, в последнее время ламы в лагере много молились над больными детьми и взрослыми, и эти церемонии производили большое впечатление. Обычно храмом служила какая-нибудь палатка, а алтарем — ящики из-под американских продуктов. На «алтарь» водружали столько масляных лампад, сколько может себе позволить семья пациента, сюда же ставили небольшие чашки с кровью петуха, рисом и мукой, фигурки богов (здесь их делают из теста, а не из масла) и традиционные конические торма.

Затем два или три ламы садятся к «алтарю» боком и, подкрепляясь чаем, приправленным маслом, проводят весь день за монотонным чтением буддийских молитв в сопровождении изумительных потусторонних мелодий, исполняемых на барабанах, колокольчиках и трубах из человеческой берцовой кости. Иногда подобные церемонии завершались отпечатыванием молитв на коже больного в пораженной области, для чего использовались деревянные «клише»[49], с помощью которых изготовляются молитвенные флажки.

Церемонию с участием Давы трудно назвать священнодействием, но это и не мошенничество. Его экстаз, несомненно, был неподдельным, а сказанное им во время «проповеди» свидетельствует об искренней заботе о благополучии лагеря. Его медицинские фокусы, на европейский взгляд, кажутся шарлатанством, направленным на то, чтобы держать людей в страхе и выманивать у них последние гроши.

Однако не все кажущееся очевидным европейцу неоспоримо. Как писал один европейский исследователь: «Голос заклинателя в действительности есть не что иное, как отражение надежд и желаний толпы… трюки заклинателей (зачастую необходимые для достижения успеха и практикуемые даже в современной медицине при внушениях) призваны усиливать их влияние и гарантировать успешное лечение. Но вера необходима; лишь уверенность в достижении желаемого результата… может предопределить успех». Вот почему обвинения в шарлатанстве, с такой готовностью выдвигаемые иностранными наблюдателями, едва ли справедливы. Заклинатели вроде Давы действительно пользуются своим редким даром для извлечения доходов, но так же ведут себя и «специалисты» с Харли-стрит[50], и, если заклинатель не занимается преднамеренным обманом, его нельзя осуждать за то, что он получает вознаграждение. Судя по сегодняшнему сеансу, оно достается ему тяжким трудом.

3 июля.

Вчера я вернулась из сумбурной четырехдневной поездки в Катманду. Трудно даже сказать, что в этом путешествии было наиболее изнуряющим — дела беженцев, по которым я туда ездила, или светский вихрь с неумеренным потреблением спиртного (все четыре вечера отмечалось мое возвращение в столицу).

После того как я провела семь недель в Покхаре, Катманду показался мне гораздо больше похожим на столицу, чем тогда, когда я туда приехала впервые. Сейчас, в период дождей, плодородная Долина как-то преобразилась. Погода стоит такая, что я все время вспоминаю теплые дождливые дни в середине лета в Ирландии, когда легкий бриз гонит стаи серо-белых облаков, медленно плывущих на ослепительно голубом небе. Вокруг буйствует зелень; людей, казалось, охватил прилив жизненной энергии; а воздух чист и свеж. Однако даже дожди имеют свои неудобства: сейчас весь город еще больше «благоухает». И все-таки эта деталь несущественна по сравнению с тем, что происходит вокруг: золотистый свет косыми лучами льется из-за туч на свежую листву деревьев, буйно цветут кустарники, живописны рисовые поля, очаровывают яркие красно-коричневые дома и блестящие крыши пагод.

Я заказала билет в Покхару на 1 июля. Однако в то утро муссон разгулялся в полную силу, так что первую половину дня я писала, а во второй бродила по Долине по другую сторону Джавалкхеля.

Меня поразило, что невары, создавшие одну из величайших культур в Азии, а в сельском хозяйстве далеко опередившие большинство непальских племен, все еще обрабатывают землю железной мотыгой с короткой рукояткой, подобной той, которой пользовались тысячелетия назад, хотя деревянный плуг с впряженными в него волами мог бы с успехом применяться на широких полях долины Катманду. Не менее удивительно, что в Долине выращивают практически все виды овощей и фруктов, известные в умеренной и субтропической зонах, в то время как в остальной части Непала, даже с таким же благоприятным климатом, почти ни одно из этих растений не культивируется.

Как только я вернулась в Покхару, я решила восстановить свои отношения с Таши. Я принесла ее из лагеря и провозилась с ней до вечера, стараясь помочь ей приспособиться к новым условиям. Пока я писала письма, собачонка сидела у меня на коленях. Прошло много часов, прежде чем выражение неудовольствия сменилось на ее мордочке покоем. Вдруг Таши вильнула хвостиком. Правда, сделала она это как-то неопределенно, но все же хвост шевельнулся, и это первое изъявление удовольствия привело меня в восторг.

вернуться

49

Ксилографический способ печатания при помощи деревянных досок с вырезанным текстом известен в этом районе с VII–IX вв., а наиболее ранние, дошедшие до нас тибетские ксилографированные тексты датируются XII в.; широко используется до настоящего времени, особенно для печатания буддийских текстов.

вернуться

50

Харли-стрит — улица в Лондоне, где проживает много частнопрактикующих врачей.

24
{"b":"190293","o":1}