ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

И они танцевали: все женщины — от самых маленьких девочек, еще цеплявшихся за материнские подолы, до молодух на сносях и старушек, уже давно забывших, как рожают детей. Все они танцевали вокруг жениха и невесты.

Этот танец связывал их. Может быть, мужчины думали, что людей соединяют слова благословения, произносимые жрецом, жертвоприношение ягненка на алтаре, обращенном к восходящему солнцу. Но женщины знали лучше — даже чужестранка Нофрет, рабыня царевны. Слова — это только слова. А танец связывал душу с душой и жизнь с жизнью.

Женщины, способные рожать, которые носили или кормили младенцев, давали им свою силу. Те, которые еще не рожали или уже не будут рожать, предлагали то, чем они были или чем собирались стать. Слов не было. Слова разрушили бы чары. Танец сопровождался ударами барабанов, стуком сердец и шорохом шагов по земной груди.

Совершалось таинство во имя Бога — первый настоящий ритуал, который Нофрет здесь видела, но не египетский. Это была магия пустыни, земли, крови и живого тела.

Но пора было возвращаться во дворец. Не из страха наказания. Это был долг, то, что Леа называла необходимостью: Бог звал Нофрет туда, куда она должна была идти. По дороге в селение она удалялась от заката, а теперь — от восхода. Свой узелок девушка несла на голове, ноги шагали легко, несмотря на усталость, выводя рисунок танца в дорожной пыли. Магия еще не оставила ее, а, может быть, так только чудилось. Магия внесла ее в город, через дворцовые ворота, прямо к ее госпоже.

Царевна едва взглянула на нее, и сама была как тень.

— У Меритатон начались роды. Рано — не то слово, слишком рано. Молись всем богам, каких знаешь. Молись, чтобы она не умерла.

9

Когда царица Нефертити рожала последнюю из шести царских дочерей, Нофрет еще не было в Ахетатоне. Она не знала, происходило ли все так же, как сейчас — обитатели дворца вроде бы занимались своими делами, но с рассеянным видом, постоянно прислушиваясь к звукам, доносящимся из комнаты: оттуда время от времени слышались женские крики, но не детские.

Предполагалось, что Нофрет ничего не замечает, или по крайней мере делает вид, что не замечает. Она прислуживала своей царевне. Царевна должна была присутствовать на церемониях в храме, исполнять свои придворные обязанности, учиться танцам, пению, чтению и священным письменам, но ее голова была занята совсем другим. Когда, разбирая отрывок из истории о пришпоренном царевиче, Анхесенпаатон сочинила полную ерунду, сказав, что он родил крокодила, вместо того, чтобы сказать, что крокодил ему угрожал, писец, ее наставник, отослал девочку заниматься чем-нибудь менее утомительным для ума.

Царевна приказала приготовить колесницу и велела Нофрет занять там место. Раньше такого не бывало, но, насколько знала Нофрет, ей и не запрещали. Анхесенпаатон вела себя так, словно была уверена, что никто ее не остановит.

И Нофрет устроилась позади своей госпожи, а царевна взяла вожжи, собираясь выехать из конюшни, но вдруг перед лошадьми появилась высокая фигура. Доверчивые кони опустили головы, ожидая найти в руках человека кусочки медовых сладостей. Мужчина рассеянно погладил их морды, не отрывая взгляда от царевны.

— Госпожа, ты собираешься ехать в одиночку? — поинтересовался он. Голос у него был по-солдатски груб, но с оттенком придворной обходительности.

Царевна вздернула подбородок.

— Военачальник Хоремхеб, ты загородил мне дорогу.

— Без сопровождения ехать нельзя.

Царевна не взглянула на Нофрет, не желая проявлять слабость — с таким человеком это было невозможно.

— Но я так хочу.

Хоремхеб взял обоих коней под уздцы, осторожно, чтобы не испугать, но достаточно крепко, чтобы не дать двинуться вперед. — Я буду твоим провожатым. Поехали, мои лошади готовы и стоят на внешнем дворе.

Там действительно стояла пара жеребцов, гораздо более беспокойных и порывистых, чем послушные лошади царевны, и по ним было видно, что с утра они уже совершили долгий путь. Но жеребцы явно были не прочь бежать снова, мотали головами, фыркали и норовили лягнуть конюха, удерживающего их.

Хоремхеб взял хлыст и вожжи и одним быстрым изящным движением вскочил в колесницу. Конюх отпрыгнул с дороги. Хоремхеб удерживал коней. Они били копытами, но с места не трогались. Военачальник поклонился без всякой насмешки.

— После тебя, госпожа.

Царевна, такая же надменная и холодная, как ее мать, направила лошадей вперед. Они охотно пошли рысью, не обращая внимания на рвущихся вперед жеребцов.

Куда ее госпожа собиралась ехать без охраны, Нофрет не знала. Может быть, к царской гробнице или даже еще глубже в пустыню, подальше от людей, от людских страхов.

Но как бы то ни было, царевна не решилась на такой побег. Она чинно ехала по дороге процессии, гораздо медленнее, чем если бы была одна, — и полководец с трудом удерживал своих жеребцов. Анхесенпаатон, казалось, ничего не замечала. Люди останавливались и смотрели на нее. Египтяне почтительно падали ниц. Неегиптяне, поняв, кто она такая, кланялись каждый на манер своей страны. Это немного напоминало порыв ветра в ячменном поле, когда тела и головы склонялись при приближении царевны.

Она проехала от одного конца широкой дороги до другого, от одних ворот до других и обратно. Затем, все так же медленно, ленивым шагом, свернула ко дворцу. Ее лошади даже не разогрелись. Кони Хоремхеба были покрыты потом и белыми клочьями пены. Складка его губ была сурова, но глаза смеялись.

Когда обе колесницы стояли во дворе конюшни — лошади царевны спокойно, жеребцы полководца готовые заржать от разочарования, Хоремхеб перегнулся через край своей колесницы.

— Честная игра, царевна. И честная победа.

Анхесенпаатон подняла бровь.

— Так это была игра? А я и не знала. — Она сошла с колесницы, повернулась спиной к своему неожиданному стражу и удалилась.

Как только они снова оказались в доме, царевна позволила маске упасть. Она бросилась к Нофрет, и смеясь, и сердясь.

— Каков? Как он только осмелился?

— Не понимаю. Что осмелился? Охранять тебя? Думаю, это было только разумно.

— Ох, — сказала госпожа с неудовольствием. — Охрана? От чего? Это же город моего отца. Никто не решится тронуть меня здесь.

— Ты не можешь знать наверняка. И он тоже.

— Я знаю, — выпалили царевна. — Я уверена, что нахожусь в безопасности. Как он осмелился предположить, что это не так?

— Может быть, — сказала Нофрет, — ему известно что-то неведомое тебе.

Царевна была гораздо моложе Нофрет, но умела принять грозный вид не хуже любого воина. Истинно царская самоуверенность — отказ бояться чего-либо столь незначительного по размерам и силе, как оружие. Она надменно выпрямилась и пронзила Нофрет свирепым взглядом черных глаз.

— Что же он знает такое, неизвестное даже личным шпионам царя?

— Возможно, самую малость. Но и твоему отцу всего не рассказывают, а тебе он говорит еще меньше. У него есть враги. И немало. Они не желают мириться с существованием этого города. Тем более, что многие втайне поклоняются другим богам.

Царевна медленно вздохнула.

— Напрасно ты мне рассказала. Такое можно говорить только тем, кому доверяешь.

— Я тебе доверяю. Да и что может сделать царь? Приказать казнить каждого, кто обращается с молитвами к Бесу или Хатор или к Амону, когда нуждается в помощи богов? Он закрыл храмы, стер их имена — но никого не убил.

— Кроме богов, — сказала царевна и снова вздохнула. Казалось, она стала меньше и снова превратилась в дитя с хрупкими косточками, третью, еще незамужнюю дочь царя.

— Пойми, главное не в том, что он сделал. Главное в том, что это сделал именно он.

— Ты не любишь Хоремхеба, — заметила Нофрет.

— Неважно, люблю или не люблю. Но он из простых людей, а засматривается на высокое — и рассчитывает его получить.

— Высокое? Например, царевну в жены?

— Этому не бывать.

17
{"b":"190342","o":1}