ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Вам нравится? — устало спросил художник, не меняя позы.

— Конечно же! Я, признаться, боялся, что вы намажете краску слой на слой, а потом будете говорить, что так видите мир! Но я рад, что ошибся. Признаться, я до сих пор не выношу этих снобов от искусства, которые не умеют провести правильную линию, а рассуждают о свободе чувств мастера!

— Я очень рад, милый Джон, что вам понравилась моя мазня.

— Добрый бог, какая же это мазня? Это так близко старому духу доброй Англии, которая до сих пор без ума от пейзажей Тернера, что не могу найти слов…

— И не надо лишних слов! — Лидумс встал. — Я прошу вас, милый Джон, принять в подарок от меня этот небольшой пейзаж. Пусть он напоминает вам наше маленькое путешествие, пусть напоминает о скромном художнике, которому очень хочется, чтобы вы хоть изредка вспоминали его, когда он уйдет снова в «небытие».

— Казимир! Такую работу! Что вы делаете? Она же стоит сотни фунтов! Ну хорошо, вы не хотите продавать, тогда оставьте ее себе!

— Оставить? — Лидумс грустно усмехнулся: — А что я скажу, если нечаянно попаду в Чека? Что я рисовал по вдохновению? Да и не в этом дело: я задумал эту работу как подарок вам! А для себя я оставил маленький набросок, о котором всегда могу сказать, что он перерисован с почтовой открытки… — И подал Джону первый набросок пейзажа. — Этот набросок я могу оставить себе на память о вас и о всех моих друзьях, благодаря которым я увидел свободный мир! А понравившаяся вам работа и делалась для вас — вот доказательство!

Он повернул лист обратной стороной. Там, в нижнем углу, была дарственная надпись: «Милому мистеру Джону от безвестного художника Казимира». Надпись была залакирована, чтобы не стерлась легкая тушь, ниже были дата, число, место работы. Джон молча пожал руку художника.

— Вы не обидитесь, если следующую мою работу, разумеется если увижу что-то значительное, я подарю кому-нибудь из наших коллег, например мистеру Маккибину? Скотту? Или Норе?

— Что вы, что вы, Казимир! Я буду счастлив когда-нибудь сказать, что у меня есть ваша работа. Я убежден, что вы еще станете художником с мировым именем.

— Увы, — грустно заметил Лидумс, — для этого прежде всего нужен мир на земле!

— Мир будет! — воодушевился Джон.

— Да, но сколько перед ним будет войн? Если раньше от войн прежде всего страдали стекло и фарфор, то теперь, при современных средствах ее ведения, прежде всего будут погибать люди!

— Пс-с! Оставьте ваш пессимизм мистеру Россу и его начальству! Мы всегда были прагматиками и не позволим ее величеству войне уничтожить наш уютный и спокойный мир! А они — как хотят!

— Будто вы можете разделить мир на четвертинки! — невольно рассмеялся Лидумс.

— Но мы знаем, до какой черты можно идти и где необходимо остановиться. А если мы остановимся, поверьте мне, ни господин Росс, ни его начальник не посмеют переступить эту черту.

— Что-то этой взаимозависимости не было видно ни в корейской войне, ни во время других событий! — с насмешкой ответил Лидумс — И вы, и американцы отступали вместе, а начинают всегда они!

— А, бросим политику! Мы только исполнители! Но, клянусь, мы все-таки больше предпочитаем мир, нежели войну. А я принес, как знал, что вы подарите мне такую большую радость, бутылку отличной водки! — И Джон достал из своего портфеля бутылку «Кристалла». Лидумс невольно подумал: а ведь меня опять проверяли. Теперь у местных эмигрантов.

Утром за ними заехал Эал.

Джон, как оказалось и не подозревавший, что мистер Казимир решил испытать на себе методы обучения, принятые американцами, выбранил его, а потом заявил, что у него есть дела поважнее, и отказался от поездки на учебную базу, договорившись, что будет время от времени справляться, не смертельно ли надоело мистеру Казимиру быть подопытным животным. На этом они и расстались. Лидумс поехал с Эалом.

Но перед отъездом Лидумс написал на оборотной стороне нарисованной открытки адрес любимой женщины, живущей в Дании, и попросил мистера Джона наклеить на открытку марку и швырнуть в почтовый ящик. На ней он написал: «Еще жив. Люблю. Целую». И ее адрес.

— Почему бы вам не написать и свой адрес? — поинтересовался Джон.

— Подполье давно уже научило нас не оставлять своих адресов, — с некоторой меланхолией ответил Лидумс. — Моя Марта знает, что я остался на той стороне границы. Теперь она узнает, что я вырвался оттуда. А позже, когда позволят обстоятельства, я сам навещу ее. Всякая другая возможность нежелательна. А пока она будет знать, что я уже в Мюнхене. Значит, недалек тот день, когда мы с нею встретимся…

— А если она вышла замуж? — поинтересовался Джон.

— Письмо получат родители и в этом случае, естественно, не отдадут ей.

— И вы не станете бороться за свою любовь? Лидумс вздохнул и ответил, протягивая руку для прощания:

— Чем не жертвует человек на благо родины?

На этом они расстались. Но Лидумс знал, что Джон — человек обязательный и не преминет выручить его от повседневной скуки лагерной жизни.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Чайки возвращаются к берегу. Книга 2 - img_5.jpeg

1

Странные люди со странными судьбами окружали теперь Лидумса.

Среди них были бывшие солдаты и офицеры «великой» германской армии, выходцы из прибалтийских республик, связавшие свою судьбу с фашизмом то ли из мести к Советам, то ли из чистого авантюризма, а иногда и так: был батраком, да вот мобилизовали, сделали полицейским, а потом пошло-поехало, пока не докатились до лагерей перемещенных в американской или английской зоне. Все это были уже немолодые люди, и числились они «старшими» в шпионских группах.

Но были и совсем молодые, так сказать, второе поколение разрушенных войною семейств. Одни были вывезены немцами вместе со школами, другие попали в Германию с убежавшими родителями. Эти, в сущности, и выросли в лагерях для перемещенных. Они хорошо знали немецкий, «спикали» по-английски с американским акцентом, но ни у них, ни у их родителей не было никаких надежд на будущее; не было постоянной работы, и ами пользовались этой беспросветной нуждой и отсутствием какой бы то ни было перспективы на будущее, терроризировали их в лагерях, оставляли один лишь выход — шпионскую школу… Так создавались «кадры» самоубийц, — ведь каждому из них в свое время выдавали ампулу с цианистым калием, словно бы заявляли: жизнь ваша короче воробьиного хвоста, но ничего, злее будете!

И эти люди собирались «освобождать» Родину Лидумса.

Он невольно вспоминал собственную судьбу.

Да, его отца тоже экспроприировали. Он был довольно видным судовладельцем и мог бы уйти из Риги вместе с семьей на одном из собственных судов, но не сделал этого. С некоторым любопытством он принял предложение новых властей возглавить отдел в управлении порта, ведавший экспортно-импортными операциями, потеснился в своем доме, приняв сразу две семьи «подвальных» жителей, без сопротивления сдал автомашину: молодому государству она была, несомненно, нужнее, с интересом присматривался к разделу помещичьих земель и даже довольно добродушно отмечал, что лица крестьян, приезжающих на рынок в Ригу, стали веселее и несколько важнее, чем прежде. А когда к нему начали наведываться айзсарги, пытавшиеся сколотить новое подполье, резко ответил, что не интересуется политикой…

Вот этого айзсарги ему и не простили. В день входа немцев в Ригу отец Лидумса был застрелен на улице.

Лидумс окончил университет перед самой войной. Сначала он побаивался, что его отчислят как «буржуйского сынка». Но никто его не отчислял, и после сдачи последних экзаменов он женился на любимой девушке. Он знал, что будет художником, у него была семья…

И все это разрушила война…

Он помнил наставления отца. И когда некоторые из недавних его однокашников, сколачивавшие добровольческий легион для услужения немцам, явились к нему, выставил их вон. Ему тоже отомстили: лишили работы в самое тяжкое время оккупации. Он держался: ходил в порт на разгрузку и погрузку; его принимали охотно в память об отце, да и вынослив он был, пожалуй, как настоящий докер.

22
{"b":"191358","o":1}