ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Ну а на фильме с кинозвездой Орловой никто никогда не скучает… А вот и ваш ужин!

— Спасибо, большое спасибо и за хорошую идею и за ужин» (С. 103).

Герои этого странного американского учебника ведут загадочный образ жизни. Они, к примеру, ездят летом к бабушке на дачу в деревню, проводя время в музицировании – бабушка играет на рояле (на даче!), а герой – на скрипке. Когда же музицирование надоедало и погода была уж очень хороша, «мы ездили к соседу играть в теннис» (С. 129).

Среди персонажей книги есть не только странный Дымов, но даже поэт Виктор Иванович, о котором критики написали, что он «второй Пушкин», (чему наш герой не верит, поскольку убежден, что «быть вторым Пушкиным никто не может» (С. 131). Наш поэт подолгу лежит в постели, слушает по радио музыку, думает и читает. Затем он подолгу гуляет в парке и очень доволен тем, что ему «не надо сидеть целый день в конторе или работать на заводе». Авторы учебника все‑таки заставляют своего «второго Пушкина» сесть за работу: «Говорят, что «кто не работает – тот не ест», и, очевидно, они правы, потому что после того, как Виктор Иванович погулял в парке, он всегда шел домой, садился за свой рабочий стол и начинал писать» (С. 131).

Впрочем, на страницах книги представлены не только такие замечательные личности, как «Виктор Иванович», но и обычные люди, которые «ходят в контору по расписанию». Среди них – гражданин Петров (живущий почему‑то в «квартире доктора Чехова»). В контору наш Петров ездит на метро. Мы узнаем также, что каждый вторник, ровно в два часа, он слушает английское радио, а в среду вечером всегда читает английскую газету. В четверг, в четыре часа дня, он всегда ездит в клуб на собрание (авторы, видимо, полагают, что советские собрания проводились в каких‑то английских клубах), а по пятницам два–три часа занимается английским языком. По воскресеньям наш Петров всегда ходит в церковь, а также ездит на три–четыре часа на работу, чтобы сделать все необходимое. Его секретарша советует ему не работать так много, но ходить в театр, слушать музыку и играть в теннис.

Эти советские англичане в чеховском антураже странным образом похожи на героев советских учебников русского языка для иностранцев. Те тоже живут в некоем фантастическом мире. В уже цитировавшемся учебнике, изданном кафедрой русского языка ВПШ при ЦК КПСС, есть текст «Они приходят в степь». Вполне соцреалистические персонажи этого текста Алексей Виноградов и Владимир Тархов только что окончили институт в Москве. «Теперь они строители. Им дали назначение в Московский строительный трест. Они будут работать в Москве, строить дома, театры, школы. Впереди месячный отпуск, а потом интересная работа и жизнь в столице…»

Счастливые друзья идут домой. В киоске они покупают газету. На первой странице читают: «Молодые строители!..»

«– Смотри, Володя, что это?

— Это обращение ЦК КПСС.

— Читай! Партия призывает молодежь ехать в Целинный край, чтобы строить города, плотины, электростанции.

— Там нужны специалисты… Едем, Алеша!

— А Москва?

— Ну что же Москва! Здесь есть свои строители. А мы комсомольцы. Наше место там, где нужны люди, где трудно.

— Я не возражаю. Раз надо, едем!

— Идем в райком.

— Сегодня воскресенье – в воскресенье райком не работает.

На следующий же день, в понедельник товарищи пошли в райком комсомола и попросили переменить им назначение и послать их на строительство в Целинный край. Во вторник они уже получили необходимые документы. Через неделю они должны будут выехать на место своей работы в Целиноград […]

Приедут они на берег реки – и возникнет плотина. Приедут на пустое место – и вырастет город. Они идут через леса, горы, пустыни, болота, и за ними вслед идут железные дороги и телеграфные линии…» (С. 125–126).

Но тут совсем некстати опять вспоминается Чехов.

Наверное, точно так же шел герой его рассказа «Студент»: «Иван Великопольский, студент духовной академии, сын дьячка, возвращаясь с тяги домой, шел все время заливным лугом по тропинке. У него закоченели пальцы и разгорелось от ветра лицо. Ему казалось, что этот внезапно наступивший холод нарушил во всем порядок и согласие, что самой природе жутко, и оттого вечерние потемки сгустились быстрей, чем надо. Кругом было пустынно и как‑то особенно мрачно. Только на вдовьих огородах около реки светился огонь; далеко же кругом и там, где была деревня, версты за четыре, все сплошь утопало в холодной вечерней мгле. Студент вспомнил, что, когда он уходил из дому, его мать, сидя в сенях на полу, босая, чистила самовар, а отец лежал на печи и кашлял; по случаю Страстной пятницы дома ничего не варили, и мучительно хотелось есть. И теперь, пожимаясь от холода, студент думал о том, что точно такой же ветер дул и при Рюрике, и при Иоанне Грозном, и при Петре и что при них была точно такая же лютая бедность, голод; такие же дырявые соломенные крыши, невежество, тоска, такая же пустыня кругом, мрак, чувство гнета – все эти ужасы были, есть и будут, и оттого, что пройдет еще тысяча лет, жизнь не станет лучше. И ему не хотелось домой».

Наверное, создатели «страны языка», в которую надлежало попасть будущему русисту или туристу, стремились к тому же: чтобы «ему не хотелось домой». Персонажи этих учебников не страдали от тоски, а в их светлом мире все было хорошо и стабильно (иногда, впрочем, надоедала лапша и ощущалась нехватка шелковых чулок). Созданный в этих книгах надмирный вербальный «дом» предохранял их и читателей от голода, ненужных сравнений и вредных исторических аллюзий. Эти учебники были переводом на язык грамматики соцреалистических романов. И если все в них нелепо и почти гротескно «далеко от реальности», то оттого лишь, что политическое воображаемое было здесь слишком утилизовано и целенаправленно сдвинуто в сферу чисто «языкового потребления». Язык вскрывает здесь свою недостаточность и одновременную универсальность. Читатель, овладевший этим языком, уже фактически посетил эту «страну языка», поэтому все, что ему, возможно, предстояло увидеть в реальности, нерелевантно. Перефразируя де Кюстина, можно сказть, что эти учебники создали из «страны каталогов» своего рода каталог страны. Власть грамматики обернулась грамматикой власти, которую еще только предстоит научиться читать.

8

ТОПОГРАФИЯ СТАЛИНИЗМА: СБЫТ И ПОТРЕБЛЕНИЕ «ПРЕОБРАЗУЮЩИХ» ДИСКУРСОВ

Я всегда думал написать географию; в этой географии можно было бы увидеть, как писать историю.

Николай Гоголь
Альбом с марками, или Жизнь в раме

Такие альбомы путешествуют по миру вместе с их хозяевами как вещи, которыми не пользуются, но которые сохраняются как память о детстве. Они лежат годами нераскрытыми. И только в редкие (большей частью – случайные) моменты их пролистывают. Иногда, впрочем, эти альбомы переходят из поколения в поколение. Марки в них откладываются, подобно древесным кольцам. Так консервируется (или коллекционируется?) время. Но не только оно.

Альбом с марками – это своего рода культурный хронотоп. Время здесь откладывается культурными породами пространственных образов. Марка – удвоенный знак. Это «знак почтовой оплаты», несущий в себе знак пространства, – знак в знаке. Двойная природа этого знака интересна прежде всего тем, что марка – одновременно и знак преодоления пространства, и знак, это пространство активно формирующий. Она – пространственный эквивалент денег, дающий пространству символическое измерение – конвертируемость.

Марками интересуются коллекционеры. Совсем редко – искусствоведы. И никогда – исследователи культуры. А между тем из всех экспонируемых культурой визуальных образов марка является наиболее демократичной и доступной: почтой пользуются все – рабочие, искусствоведы, дворники, школьники, профессора… Масштаб этого «общения с маркой» поистине огромен: в 1957 году советская почта ежегодно пересылала 4 млрд писем и 80 млн посылок[908]. Если учесть, что в СССР практически не существовало корреспонденции с предоплатой (без марки), то станет ясно, что едва ли не вся корреспонденция проходила через руки, наклеивавшие марки.

вернуться

908

Сто лет русской почтовой марки: 1858–1958. М.: Связьиздат, 1958. С. 6.

121
{"b":"191380","o":1}