ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Болгары и русские условились о новой встрече, торопливо простились и отошли к своим окопам.

По дороге к «дому» Масенко процедил сквозь зубы:

— К артиллеристам я сегодня же наведаюсь, поагитирую их. Сами пойдут брататься.

Весть о братании с солдатами неприятеля облетела окопы.

Солдат с серьгою в ухе восторгался:

— Ловкую штуку придумал товарищ из Питера.

Он вспомнил Карпова — путиловского рабочего.

ОБИТАТЕЛИ ДВОРЦА КШЕСИНСКОЙ

Однажды у старого приятеля Ивана Александровича Борисова Измайлов увидел любопытный фотоснимок.

На землю брошена холстина. На ней, на фоне деревянной изгороди и стоящего в глубине скромного, выбеленного известью домишки с открытым настежь окном, расположилась живописная группа из шести молодых солдат.

Внизу снимка тянулась поставленная в кавычки надпись:

«ОБИТАТЕЛИ ДВОРЦА КШЕСИНСКОЙ»

Фотограф выцарапал ее на негативе снимка, да так и отпечатал для характеристики тех, кого он сфотографировал.

«Солдаты — и дворец известнейшей в дореволюционное время петербургской балерины?» — удивился Измайлов.

Он знал, что Владимир Ильич Ленин в апреле тысяча девятьсот семнадцатого года выступал в этом дворце перед партийными работниками Петрограда, а с балкона дворца не раз говорил с питерскими рабочими.

Но при чем тут солдаты-фронтовики и эта надпись?

— Кто это? — спросил Измайлов приятеля.

Тот рассмеялся.

— Сказать тебе, не поверишь.

— Да кто же они, эти «обитатели дворца»?

— Я, своею собственной персоной, и мои друзья-однополчане — радисты штаба сорокового армейского корпуса царской армии, — ответил не без гордости Борисов и пододвинул фотоснимок поближе к Измайлову. — Присмотрись лучше! А я расскажу тебе его историю.

Измайлов с интересом рассматривал на фотокарточке однополчан Борисова довольно редкой в то время специальности — солдат-радистов, а его приятель приступил к рассказу.

— Собрали нас, радистов, со всех концов Российской империи. Жили мы в сороковом радиотелеграфном отделении сорокового армейского корпуса. Жили дружной семьей.

Вот этот, в верхнем углу слева, я сам — коренной петроградец, рядом — латыш из Риги, Александр Калнин. Подле него — киевлянин, Кочергин, высокий, стройный красавец, умница, каких мало. Внизу подо мною — балагур, весельчак, разудалый парень, русак с широкой душою — Василий Попов, из города Верного, теперь Алма-Ата. Чего он забрался на край света, трудно сказать. Беспокойная душа. Все искал нового, а попал к нам, в штаб сорокового корпуса.

Рядом с Василием пристроились два украинца: Иван Гетало и Семен Ищенко. Оба Харьковской губернии, оба не говорили, как мы с тобою, а балакали на украинской мове. Парни, скажу тебе, огневые. Грамотные, дело знали не хуже латыша, а тот считался среди радистов богом.

На карточке они изображены рядом с Поповым, совсем как лучшие дружки, но в жизни цапались с ним частенько. Гетало с Семеном — франтоватые солдаты — держали себя в чистоте и порядке, а Попов был не то чтобы грязнуля или растрепа, но и не на высоте, как говорят. Фуражка сдвинута набок, ремень не затянут, сапоги без лоску. Но радист отличный, особенно на приеме шифровок. С головой парень.

Так, полушутя, полусерьезно, представлял Борисов своих дружков-однополчан.

Где они теперь? Какова их судьба? Живы ли? — он не знал. С той поры прошло почти полвека,

Оказывается, друзья фотографировались в маленьком румынском городке Онешти, в конце апреля тысячи девятьсот семнадцатого года.

Услышав, что фотоснимок сделан в апреле тысяча девятьсот семнадцатого года в прифронтовой полосе, в скором времени после свержения в России царя, Измайлов так и подскочил.

— Не снимок, а событие! — зашумел он. — Живая история!

— Эту историю я и рассказываю тебе, — прервал его Борисов. — Ты только слушай, не перебивай.

* * *

Февраль тысяча девятьсот семнадцатого года застал Борисова на далеком участке румынского фронта. Цензура свирепствовала. Письма, газеты не доходили до солдат. Что творилось дома, они не знали.

Штаб корпуса располагался километрах в двадцати от линии фронта. Но и сюда вести из тыла последнее время почти не поступали.

Ежедневно штаб корпуса принимал шифрованные и обычные радиограммы из ставки верховного главнокомандующего из Могилева.

Ежедневно немецкое командование передавало открытые сводки для русских, на русском языке. В них излагались успехи немецкого оружия на Восточном и Западном фронтах и события в далеком тылу, в России. Сведения преподносились в угодном германскому командованию духе.

Ежедневно радисты посылали немцам и австрийцам составленные штабными офицерами русского корпуса такие же хвастливые сводки об успехах союзных: русских, французских и английских войск и о скором крахе австрийской и германской империй.

На языке солдат-радистов это называлось обменом любезностями.

Жизнь на корпусной радиостанции текла размеренно, без особых потрясений. Но однажды ночью в конце февраля немцы сообщили в очередной радиосводке, что в Петрограде беспорядки, рабочие заводов бастуют…

На другой день поздно вечером немцы заговорили снова. Они передали длиннющую сводку о перестрелках на улицах Петрограда, о боях рабочих с полицией и жандармами.

На приеме сидел Ищенко.

— Вот брешут так брешут, тьфу! — не выдержал он, записывая полученные по эфиру знаки: точки и тире, такие же, как и на обычном телеграфе.

Прошел еще день.

У аппарата дежурил Попов. Подошло время принимать радиограмму из ставки верховного. Сколько Василий ни старался, никак не мог уловить позывных Могилева.

Капитан, начальник радиостанции, торопил:

— Принимай живее, корпусной ждет!

Ставка молчала.

Капитан рвал и метал, требовал проверить радиоаппаратуру. Но сколько ни бились радисты, сколько ни волновался заменивший их у аппарата капитан, связь со ставкой верховного не налаживалась.

— Аппарат в полной исправности, готов к приему и передаче! — рапортовал капитан возмущавшемуся полковнику, помощнику начальника штаба корпуса. — У нас все в порядке, Василий Николаич! — сбивался он с официального тона. — Ставка не отвечает…

Ставка молчала. Но не молчало командование германской армии. Оно сообщало последние новости из России: в Петрограде бунт.

А еще через день немцы сообщили: в Петрограде переворот.

Что за переворот, какой переворот — никто ничего не мог понять. Офицеры собрали солдат по взводам и объяснили: враг пытается разложить русских солдат, распускает вздорные, ложные слухи о беспорядках в столице, о забастовках, о каком-то перевороте. Русский солдат стоял за веру, царя и отечество и будет стоять. Не верьте вымыслам врага.

Прием немецких сводок поручили офицерам.

Солдаты замечали какую-то необычную суетливость офицеров, растерянность.

— Что-то знают, черти! — говорил Попов. — Ишь как забегали!

Но все шло по заведенному порядку: солдат собирали на утреннюю и вечернюю молитву. На поверках пели «Боже, царя храни».

В первых числах марта в штаб корпуса привезли на грузовичке двух разведчиков: русского и немецкого. Русский унтер-офицер захватил в плен немецкого унтер-офицера. В штабе дивизии немец дал очень важные сведения, настолько важные, что командир дивизии спешно отправил его в штаб корпуса. И не одного, а вместе с тем, кто приволок его на собственной спине в окопы.

Скоро русский унтер-офицер освободился. Его оставили на сутки при штабе корпуса отдохнуть. Начальник штаба обещал награду — Георгиевский крест.

Вечером, сидя на лавке возле домика радистов, унтер-офицер рассказал солдатам такое, что те обомлели:

— На передовых немцы кричат русским: «Чего сидите в окопах? Вашего царя в Петербурге сняли!»

— Как это сняли? — не понимал Василий Попов.

— Сняли! — кричат. — Кончать войну надо! Пора по домам! Намучились!

12
{"b":"191390","o":1}