ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Первая конная готовилась к решающему походу, к борьбе с белыми польскими армиями, захватившими Киев, Житомир и много других украинских городов.

Конники готовились к прорыву польского фронта.

— Все дивизии и особая кавбригада, как кинжалы, должны вонзиться в тело армии пана Пилсудского, рассечь ее надвое, пройти насквозь и выйти в тылы! — разъяснял Симаченко общую военную задачу, поставленную перед Конной армией.

— Как кинжалы?.. — спросил командира молодой длиннолицый боец.

— Да! Так, как это делали буденовцы под Царицыном, на Дону, у Ростова, на Маныче, на Кубани. Только там сначала был полк, потом бригада, дивизия, корпус и, наконец, как у нас сейчас, армия.

— Ну и кинжальчик! — не выдержан длиннолицый. — Вроде моего! — потряс он широким клинком кинжала.

Симаченко беседовал со своими бойцами.

Заговорили о снаряжении в походе. В Конной любили кинжалы. «Оружие отважных», — называли бойцы грозные клинки для короткого удара один на один.

На нем броня, пищаль, кинжал
И шашка — верная подруга
Его трудов, его досуга, —

продекламировал полковой запевала и стихотворец Микола Зражень, знавший на память много стихов Пушкина, Лермонтова и других поэтов.

Он часто выступал на концертах армейской самодеятельности с песнями и стихами, исполняя их под переборы гармоники.

Симаченко ценил запевалу за удаль в бою, за веселый нрав, за раздольные казачьи песни, что так задушевно пел тот в походах.

Злой чечен ползет на берег,
Точит свой кинжал, —

ответил Зраженю другой конармеец, тоже стихами.

Зражень поднялся с травы, встал в позу актера и, вытащив из ножен висевший за поясом кинжал, прочитал чуть трагическим голосом:

Люблю тебя, булатный мой кинжал,
Товарищ светлый и холодный.
Задумчивый грузин на месть тебя ковал,
На грозный бой точил черкес свободный!

— Товарищ командир! — неожиданно обратился он к Симаченке. — Правду говорят, что в старое время у кавказцев лучшим подарком другу считался кинжал? Не просто кинжал, а отнятый в бою. Правда это?

Симаченко усмехнулся. Он любил такие разговоры-беседы со своими бойцами. Сближали они конармейцев с командиром. Узнавали много друг о друге: душевное, скрытое в обычные часы боевых трудов.

— А сейчас, в наше время, разве не так? Разве тебе, товарищ Зражень, не приятно подарить близкому человеку, другу, самое дорогое, что ему нужно в боевой жизни: доброго коня, к примеру, или кинжал? — спросил Симаченко.

— Конечно, приятно! — ответили разом несколько бойцов.

— Вот бы нам, товарищ командир, — загорелся вдруг запевала, — да такие подарки товарищам Буденному с Ворошиловым преподнести. Здорово?

— Какие-нибудь золотые? — поддержал его молчаливый конармеец в малиновом чекмене с газырями на груди.

Симаченко заинтересовался словами запевалы. Хлопнув его дружески по плечу, он улыбнулся и сказал:

— А что ты думаешь? Займем Львов или Варшаву, там найдутся подходящие — от турок или татар еще.

— Какого-нибудь Ахмет-паши? С бою взятые! — придвинулся ближе длиннолицый.

Зражень презрительно сплюнул.

— Чего там Ахмет-паши! Тут надо самого султана Селима, наместника бога на земле. Надо понимать, кому подарки! — решительно заявил он.

— Шикарные подарки! — покрутил головой молчаливый.

— Товарищу Буденному Семену Михайловичу. Товарищу Ворошилову Клементу Ефремовичу. А дальше, как положено по званию: командарму и так далее от бойцов Первой конной, — проговорил с волнением Зражень.

Стараясь удержать нахлынувшие чувства, он сорвал с головы кубанку с красным верхом, отороченным золотой тесьмой, и ударил ею о голенище сапога.

Бойцы молчали. Им понятен был порыв запевалы.

— Что же, хлопцы! Поговорили, помечтали — и на покой! — прервал тишину Симаченко. — Завтра рано — поход.

* * *

В самом конце мая полки Конной армии встретились с белополяками. Встреча получилась жаркой. Буденовцы уничтожили вражеский пехотный полк, разгромили еще один и заняли ряд важных пунктов. А дней через пять Конная в полном составе, со всеми дивизиями, вонзилась в тело Второй польской армии. Разорвав ее на две части, она пошла гулять по вражеским тылам, по левую и по правую стороны.

Замелькали знакомые каждому с мальчишеских лет названия освобождаемых городов: Житомир, Бердичев, Киев.

Заметалась польская шляхта. Не выдержала соседняя, Третья армия белопольских захватчиков, поползла назад, сначала тихо, медленно, огрызаясь, а потом, заслышав у себя в тылу грохочущие пушки конников, покатилась, побежала, бросая винтовки, пулеметы, зарядные ящики и орудия.

— Смеялись над Конной Буденного, гады! — кричали разъяренные рубкой конармейцы. — «Москали на одрах плетутся», — говорили. Ничего, свое получите. Мы вас научим уважать Конную Буденного!

Не стало Третьей армии пана Пилсудского — президента шляхетской Польши.

Не выдержала и Шестая его армия. Начала отходить. День, другой — медленно, отбиваясь, а потом — пошла, покатилась…

А Первая конная неслась и неслась вперед.

Новоград-Волынский… Ровно… Дубно…

Полк Симаченки, песчинка в грозном движении Конной, мчался стремительно вместе с нею, оставляя позади себя села, деревни и города.

«Мы идем вперед для освобождения крестьянина-труженика от польского пана. Наша война есть война освободительная», — читал Симаченко своим бойцам письмо командующего фронтом.

Конники свято исполняли этот завет. Зато и встречали их люди повсюду как родных и близких.

А еще недели через три, в самый разгар августа, буденовцы остановились у Львова.

Поблизости от богатого фольварка[7], километрах в тридцати от города, расположился на отдых полк Симаченки.

В небольшой речушке, у мельницы, бойцы купали лошадей.

Неподалеку тянулось поле ржи, испещренное синими точками васильков.

— Ишь кивают как, словно здороваются! — ухмыльнулся Зражень, указывая товарищам на ржаное поле. — Будто на Кубани у нас, до чего хорошо!

Он нарвал букетик васильков. Два-три цветка неумело засунул за петличку гимнастерки у расстегнутого ворота. Остальные застенчиво протянул командиру.

— Возьми, Владимир Иваныч! Будто глаза дивчины: синесеньки да гарнесеньки! — сказал он.

Командир взял букетик и с благодарностью взглянул на запевалу.

У края поля стояла тачанка. Из тех, что вошла в песню: «Эх, тачанка-ростовчанка, наша гордость и краса! Пулеметная тачанка, все четыре колеса!» Сбоку курносо выглядывал пулемет.

Положив цветы на кожух пулемета, Симаченко сказал с ласковой усмешкой:

— Давай зови, запевала, ребят. Дело есть!

Скоро на дороге у тачанки собрались конники.

Симаченко взгромоздился на тачанку, помахивая над головой газетой.

— Тихо, братки, тихо! — успокаивал он шумевших бойцов. — Хочу поздравить вас! Запоздали, правду сказать, известия. Да лучше поздно, чем никогда.

Командир развернул «Красного кавалериста».

— Известие первое! — крикнул он громко, чтобы все слышали. — От десятого июня. Из Баку. От товарища Орджоникидзе.

Бойцы молчали. Было тихо. На знойном безоблачном небе сияло солнце. Внизу бесшумно кланялась рожь, кивали головками васильки. Высоко в небесной синеве мелькнул жаворонок, пропел короткую песню и исчез.

«С восхищением следим за боевыми действиями нашей славной Конной армии. Поздравляю с первым успехом. Крепко целую дорогих Буденного и Ворошилова.

Г. К. Орджоникидзе», — прочитал командир.

— Ура! — пронеслось над полем.

— Теперь второе и главное! — мотнул Симаченко головой, поправляя кубанку. — Тоже с задержкой! По причине нашего с вами быстрого продвижения.

вернуться

7

Фольварк — хутор.

30
{"b":"191390","o":1}