ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Татищев в факте быстрого распространения на заводах старообрядчества не сомневался. В октябре 1736 года он информировал Генералберг-директориум: «Раскольников де в тех местах умножилось, а наипаче, что на партикулярных заводах Демидовых и Осокиных прикащики едва не все, да и сами промышленники некоторые расколники» (курсив наш). Он, однако, осознавал, что «ежели оных выслать, то конечно им заводов содержать не кем и в заводех Ея Императорскаго Величества будет не без вреда: ибо там при многих мануфактурах, яко жестяной, проволочной, стальной, укладной, и почитай все харчами и прочими потребностями торгуют Олончане, Туляне и Керженцы». Тот факт, что большинство захваченных им старообрядцев бежали (один побег, организованный Родионом Набатовым, мы описали), его не деморализовал. Борьба продолжалась: «…чтоб Ея Императорскому Величеству о числе их (старообрядцев. — И. Ю.) подлинно известно было, послал он их везде переписать и обстоятельно донесет». Татищев уведомлял и о том, что «у Демидова в лесу есть пустыня, и где корень онаго суеверия находится…»[700].

Определив выявленных старообрядцев в «записные», Татищев насчитал с них «за раскол» 2540 рублей. Осознавая, что получить эту сумму будет непросто, он постановил взять вместо нее с Сулемской пристани Акинфиево железо. Указ из столицы этому помешал. Тогда Татищев донес о ситуации в Раскольническую контору, а та стала добиваться взыскания с Демидова этой суммы через Сенат[701].

В мае 1737 года вышел указ Сената, подтвердивший требование всех незаписных старообрядцев первым делом «от заблуждения к познанию истинной веры увещевать», и только если увещевания окажутся напрасными — записывать «в раскол»[702]. Одновременно ужесточалось законодательство: вышел сенатский указ от 21 марта 1738 года «О наказании раскольников за подговор к переходу из православной веры в раскольническую секту и за распространение раскола»[703]. Татищев по ходу выгонки большого внимания увещеванию не уделял — заниматься им должны были духовные власти. Это давало возможность спорить с результатами переписи, пытаться сократить список тех, «за раскол» которых предстояло платить двойной оклад.

В июне 1738 года по указу из Сената было приказано на сибирских заводах Акинфия Демидова «учинить» новую перепись пришлым. Старообрядцев следовало увещевать и записывать «в раскол» только при отсутствии успеха[704]. Указ позволял скорректировать итоги переписи. Демидовский приказчик Степан Гла-дилов настойчиво этого добивался, твердил, что состав заводского населения с прошлой переписи изменился: «…которые положены в подушной оклад, с тех заводов господина моего многое число сошли к разным заводчикам и на старые жилища и в другие места». Он просил, чтобы до «подлинного о старообрядцах свидетельства и увещевания их на господине моем за тех людей денег взыскивать не определено б было»[705].

Демидов прикрывал старообрядцев, входил в связанные с этим расходы, щедро помогал их центрам и создавал под боком новые. Но платить в казну лишние деньги, не поборовшись за избавление от побора, позволить себе, разумеется, не мог.

Тульские староверы и их защитники

«Пока неясно, — отмечал один из авторитетных исследователей, — когда именно Демидовы установили тесный контакт со старообрядчеством — еще в Туле или уже на Урале»[706]. Ответа на этот вопрос не появилось и через два десятилетия после того, как были написаны эти слова. В том числе — потому, что раннее тульское старообрядчество изучено несоизмеримо меньше, чем уральское. Как результат, не удается не только выявить факты первых контактов, но даже сравнить положение старообрядчества на демидовских заводах Урала и Алтая с его положением в это время в промышленной Туле. Впрочем, накопленного историками материала уже достаточно, чтобы в общих чертах выяснить, какое место занимали староверы на родине Демидовых, как к ним относилось местное население и, в частности, довольно многочисленные в Туле металлозаводчики.

Тула, из которой одни Демидовы вышли и возвратились, а другие и не выходили, была связана со старообрядчеством тоже довольно тесно. Начнем с эпизода, в котором Демидовы в качестве действующих лиц отсутствуют, однако целой группой присутствуют представители других предпринимательских фамилий.

30 июля 1737 года в Тульскую провинциальную канцелярию поступило доношение Успенского девичьего монастыря игуменьи Ансифы. Она сообщила, что 7 марта по указу епископа Коломенского и Каширского Вениамина к ней прибыли монахини из «раскольниц» — «женская одна, девок четыре», содержать которых было велено в особых кельях в мирском платье. Сторожить их игуменья поручила трем монастырским служителям. Но они, по ее словам, без разрешения «отлучились в черкаския городы для торговаго промыслу», передав охрану Авдотье, жене одного из них. 29 июля, ночью, когда та спала, монахини бежали. Игуменья просила организовать их поиск и публично оповестить о нем в Туле и приписных городах. Просьбу, естественно, удовлетворили[707].

Одного из приставленных к охране служек отправили в Коломну, в Духовный приказ. Тот объявил иную, чем названную игуменьей, причину своего отсутствия: свалил всё на приключившуюся с ним «животную болезнь». Он утверждал, что прежде никого к узницам не допускал, но назвал тех, кто ими интересовался. «Токмо де прихаживал, — сообщил он, — к тем же раскольницам для подания милостыни туленин посацкой человек Фотий Иванов сын Черников, да присылывали ж милостыню туляня ж посацкие люди Алексей Перфильев сын Масалов, Фома Карнеев сын Лугинин, вдова Устинья Никифорова дочь Артемьевская жена Ливенцова да… Антип Постухов». Непосредственного контакта с заключенными они не имели: «милостыню оные люди подавали к ним толко в окошко, а речей никаких… не говаривали».

Фигуры Постухова и его жены высветились в этой истории еще прежде показаний, снятых в Духовном приказе: после побега нашли «просителное писмо к тулскому посацкому человеку Антипе Герасимову сыну Постухову и к жене ево Пелагее Никифоровой, чтоб они, Постухов з женою, выкупили их, расколниц, ис той неволи; и о том бы бил челом епископу и перемолвил с ним наедине, можно ль их отпустить на откуп, и, ежели де можно, то б он их в том не оставил».

В июле 1738 года проштрафившегося служку отправили в Тулу, передав там для розыска провинциальной канцелярии. Приказано было «сыскать» и всех сочувствовавших, дабы выяснить «не их ли каким происком и старанием те раскольницы бежали». Была прямо высказана и причина, обусловившая особое к ним внимание: они, «может быть, сами таковые ж расколники». Подозрительное письмо Постухову было обнаружено после побега, то есть, получается, послано оно не было, только готовилось. Тем не менее из круга возможных фигурантов не исключили даже епископа — у Постухова предписано было спросить: по просьбе узниц он к «архиерею прошение имел ли»? Помимо допросов (обстоятельных и с пристрастием) приказано было провести очные ставки.

Провинциальная канцелярия отчиталась о проделанном в начале декабря. Все были сысканы и допрошены. Постуховы ни в чем предосудительном не признались — жена, в частности, сказала, что способа, каким беглянки освободились, не ведает, что «расколу за собою не имеет, и ни за кем не знает». Черников тот факт, что «милостину подал», подтвердил. Но, во-первых, приходил с этим всего раз; во-вторых, при свидетеле (охраннике); в-третьих, подавал он «не токмо де тем раскольницам, но и всем». Охранника пытали, но он ничего, что помогло бы расследованию, не сообщил. Чем закончилась история, неизвестно — самые поздние документы относятся к тому же декабрю, когда он оставался под караулом[708].

вернуться

700

ПСЗ. Т 10. № 7663.

вернуться

701

РГАДА. Ф. II. Оп. 1.Д. 95. Ч. 1. Л. 20 об., 21.

вернуться

702

Там же. Л. 21.

вернуться

703

ПС З.Т. 9. № 6928.

вернуться

704

Там же. Т. 10. № 7663.

вернуться

705

РГАДА. Ф. II. Оп. 1. Д. 95. Ч. 1. Л. 20, 20 об., 22.

вернуться

706

Павловский Я.Г. Указ. соч. с. 32.

вернуться

707

ГАТО. Ф. 55. Оп. 1. Д. 4756. Л. 1, 2.

вернуться

708

Там же. Д. 5087. Л. 1, 1 об., 23 об., 24 об.

82
{"b":"191446","o":1}