ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Так прошло еще несколько месяцев, в течение которых деньги баронессы были истрачены. Мы уже сказали, что маркиза, отдавая бриллианты, потребовала себе часть вырученной за них суммы. Получив, она истратила ее на разные ненужные безделушки.

Сцена, последовавшая после новой просьбы баронессы, была тягостнее описанной нами. Маркиза не могла понять, как деньги, полученные за ожерелье, могли исчезнуть так скоро, и баронесса была вынуждена припоминать числа и показать употребление их для того, чтобы заставить маркизу исполнить ее просьбу и дать ей камней на десять тысяч франков ценой.

Госпожа Марсильи снова написала Дювалю, он снова поспешил явиться и нашел в баронессе большую перемену, хотя видел ее не более как за неделю перед тем, на ее лице видны были следы слез.

Даже Цецилия, по своей неопытности в делах света не имевшая никакого понятия о положении своих родителей, два или три дня видела печаль своей матери, печаль, которая пробудила и физическое ее страдание, прежде скрываемое баронессой под покровом всегдашнего душевного спокойствия.

Цецилия ждала Дюваля и, остановив его в коридоре, сказала:

— О! Боже мой! Милый господин Дюваль, я ждала вас с нетерпением; маменька очень печальна и беспокоится, я спросила у нее, что с ней, но она обращается со мной как с ребенком и не хочет ничего сказать. Милый господин Дюваль, помогите ей, если можете.

— Любезная Цецилия, — отвечал Дюваль, с нежностью смотря на нее, — я несколько раз предлагал баронессе услуги, какие только в состоянии сделать для нее, но баронесса никогда не хотела принять их. Увы! — прибавил он, вздыхая. — Я ниже ее, и потому она ничего от меня не принимает.

— Вы ниже ее, дорогой господин Дюваль? Я не понимаю вас. Разве маменька обращается с вами не так, как бы вы желали?

— О! Благодарю Бога, нет, сударыня; напротив, баронесса очень добра со мной.

— Так, может быть, вы недовольны мной, милый господин Дюваль? Ах! В таком случае клянусь вам, что если я и сделала вам какую-нибудь неприятность, то совершенно против воли, и прошу у вас прощения.

— Я недоволен вами, милое дитя? — вскричал Дюваль, увлекаясь своей нежностью к Цецилии. — О нет!

Нет!

— Но что же делается с маменькой?

— Что? Я это знаю, — сказал Дюваль.

— О! Если знаете, то скажите мне, и если я могу сделать что-нибудь…

— Очень многое, дитя мое.

— О! Так приказывайте.

— Я пойду к вашей маменьке, поговорю с ней и, если она согласится на мое предложение, тогда она будет просить у вас милости, от которой зависит, быть может, счастье всех нас.

Цецилия посмотрела на него с удивлением, но Дюваль, не отвечая, пожал ей руку и пошел к баронессе Марсильи.

XI. Предположения

Господин Дюваль нашел такую перемену в госпоже Марсильи, что первым был вопрос о ее здоровье. Баронесса отрицательно покачала головой и, пожав Дювалю руку, посадила его подле себя.

— Любезный Дюваль, — сказала она ему после минутного молчания, — я не имею надобности говорить вам, зачем я вас к себе просила. Вы, верно, уже сами догадываетесь.

— Увы! Да, баронесса, — отвечал Дюваль, — и признаюсь, получив ваше письмо, я дал себе слово объясниться с вами, конечно, если вы позволите.

— Я готова вас слушать, — отвечала баронесса, — мы уже столько знакомы, что можем не скрываться от вас, тем более что, как я уверена, вы просите у меня объяснения не из любопытства, а из участия.

— Баронесса, — продолжал Дюваль, кланяясь, — вы уже в третий раз даете мне бриллианты для продажи; не знаю, много ли еще их у вас остается.

— Почти вдвое больше той суммы, которую вы мне доставили.

— Если так, то извините, что я подам вам совет: продав все с одного раза, вы могли бы выручить до семидесяти тысяч ливров и, положив их в Лондонский банк, получали бы до ста восьмидесяти фунтов стерлингов и, прибавляя к этой сумме тысячу или две франков, могли бы жить.

— Я сама имела эту мысль, но бриллианты принадлежат моей матери, и она решительно отказала мне исполнить ее.

— О, в этом я узнаю маркизу, — сказал Дюваль, — это было бы для нее слишком благоразумно… — Но опомнившись, он прибавил: — О! Простите, баронесса, мои слова, они вырвались у меня против воли.

— Ничего, мой добрый друг, мать моя имеет свои смешные стороны, я это знаю; и вы, я имела случай это видеть, бывали так добры, что, казалось, не замечали их. Но вернемся к моему письму, вот аграф, стоящий до десяти тысяч франков, который я вас попрошу продать.

— С охотой, — отвечал Дюваль, взяв аграф и вертя его в руках, — если я говорю с охотой, то это только манера выражаться; признаюсь, мне тяжело видеть, как вы мало-помалу лишаетесь остатков вашего состояния.

— Что же делать, дорогой Дюваль, — отвечала баронесса, меланхолически улыбаясь, — должно сносить испытания, посылаемые нам Богом.

— Но вы сами сознаетесь, баронесса, и я еще раз прошу извинения, что говорю вам об этом, вы сами сознаетесь, что продали уже половину ваших бриллиантов, этим вы прожили около семи лет, другой половиной проживете столько же, а потом?

— Будет, что угодно Богу!

— И вы не имеете никаких предположений?

— Никаких.

— Никакой надежды на будущее?

— Надеюсь, что Людовик XVIII воротится во Францию и нам отдадут конфискованные у нас имения.

— Увы! Баронесса, вы знаете, что эта надежда слабеет ежедневно. Бонапарте, прежде бывший генералом, сделался консулом, потом первым консулом, говорят, он будет императором. Вы, вероятно, не из числа тех, которые верят, что он намерен отдать корону Бурбонам.

Баронесса отрицательно покачала головой.

— Если так, то повторяю: что вы будете делать через пять или шесть лет?

Баронесса вздохнула и ничего не отвечала.

— Вашей дочери четырнадцать лет, — проговорил Дюваль.

Баронесса отерла слезу.

— Через два-три года надобно подумать о том, как ее пристроить.

— О! Дорогой господин Дюваль, — вскричала госпожа Марсильи, — не говорите об этом! Когда я думаю о будущности этого ребенка, я начинаю сомневаться в Провидении.

— Вы не правы, баронесса, должно надеяться, что Бог, посылая своих ангелов на землю, не покидает их; она понравится какому-нибудь молодому человеку, который сделает ее богатой, счастливой и уважаемой в свете.

— Увы, дорогой Дюваль, Цецилия бедна, а привязанности редки; притом кто придет сюда за нею? Мы живем здесь десять лет, а вы и Эдуард были единственными мужчинами, входившими в наш дом. Кстати, дорогой Дюваль, извините меня, я забыла спросить вас о вашей супруге и сыне. Каково здоровье госпожи Дюваль? Каков Эдуард?

— Оба, слава Богу, здоровы. Эдуардом я доволен. Он славный малый, баронесса, за него я могу поручиться, как за самого себя, и он, я уверен, составит счастье своей жены.

— У него будет перед глазами пример отца, — сказала, улыбаясь, баронесса, — и он последует ему. Да, вы нравы, девушка, которая выйдет за Эдуарда, будет счастлива.

— Вы так думаете, баронесса? — живо спросил Дюваль.

— Конечно. Почему бы я говорила то, чего не думаю!

— О! Я думал, что вы мне сказали это для того только, чтобы что-нибудь сказать или доставить мне удовольствие.

— Нет, я вам отвечала согласно своим убеждениям.

— Ах! Ваше уверение меня очень радует, оно придает мне смелости, баронесса; признаюсь, я пришел с намерением поговорить с вами об одном предположении. В Лондоне оно казалось мне всего проще, но, приближаясь к Гендону, я понял все, что было в этом предположении смелого, дерзкого, скажу даже — смешного.

— Я не понимаю вас, господин Дюваль.

— Это доказывает, что мое намерение бессмысленно.

— Постойте, — продолжала баронесса, — кажется, я…

— Вы улыбаетесь, это меня успокаивает, я вам сказал, что Цецилия составила бы счастье мужчины, вы мне сказали, что Эдуард составит счастье женщины.

— Господин Дюваль…

— Извините, баронесса, извините меня, я знаю, что моя смелость велика; не подумайте, что я забываю расстояние, нас разделяющее, но, когда я вспоминаю случай, сблизивший людей, как мы, настолько далеких друг от друга, то начинаю надеяться, что этим Провидение хотело почтить и благословить мое семейство. Притом, баронесса, это было бы, не говоря о моем состоянии, которое я вам предлагал несколько раз, хорошо во многих отношениях; вы знаете, что торговля уважается в Англии. Мой сын будет банкиром. О! Боже! Я знаю, как ничтожно для дочери баронессы де Марсильи и внучки маркизы де ла Рош-Берто имя Эдуарда Дюваля; я желал бы, чтобы он был герцогом и миллионщиком; он бы предложил вашей дочери и то, и другое, как теперь предлагает триста или четыреста тысяч франков, составляющих наше богатство.

14
{"b":"191449","o":1}