ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Неделями живя в Кронштадте, я ежедневно звонил в наш корпункт, передавал материал, разговаривал с Львом Семеновичем, согласовывал свои дальнейшие действия.

В статьях и очерках, публиковавшихся в «Правде» перед войной, часто встречается имя старого русского линкора «Марат» (бывший «Петропавловск») — корабля, который пользовался особенно большим вниманием прессы. И не только потому, что он был флагманом Балтики. В 1938 году «Марат» имел самые крупные успехи в боевой и политической подготовке и занял первое место среди кораблей Военно-Морского Флота СССР. По этому случаю он носил на трубе красную звезду — эмблему первенства. Но гораздо важнее были не эти внешние атрибуты, а непрерывное творчество, которым отличались маратовцы, особенно артиллеристы под командованием капитана 3-го ранга Константина Петровича Лебедева. Это он создал на корабле своеобразный морской полигон со множеством приборов, придуманных и построенных самими маратовцами. На этом миниатюрном полигоне ежедневно разыгрывались «бои» и артиллеристы учились управлять огнем. Все командиры по очереди проходили «корабельную академию». Углубленная подготовка командиров, усиленные тренировки личного состава — все это сказывалось на результатах зачетных стрельб. «Марат» выходил в море, стреляя днем и ночью, на волне и в тумане, по невидимым целям. И неизменно получал отличные оценки… Во многих походах мне довелось участвовать, быть очевидцем успешных стрельб.

Помнится первая встреча с комиссаром линкора Николаем Михайловичем Кулаковым. Узнав, что я не служил на флоте, он со свойственным ему юмором заметил:

— Трудно вам придется. Моряки народ придирчивый. Каждое печатное слово под лупой рассматривают, и если вы кнехт спутаете с клюзом — вам этого никогда не забудут, вы войдете в историю только с черного хода.

Заметив на моем лице растерянность, он поспешил меня ободрить:

— Не отчаивайтесь! Мы вам поможем освоить корабельную науку. А для начала вот почитайте… — Кулаков снял с полки и протянул мне толстую книгу в сером переплете. Она называлась «Основы военно-морского дела» и по сей день хранится у меня как драгоценная реликвия.

Так отчасти по книгам, а больше всего в общении с бывалыми моряками я постигал премудрости флотской службы.

В походе долгие часы я стоял на ходовом мостике рядом с Николаем Михайловичем Кулаковым и проходил своего рода практику, узнавая, что означает «шары на стоп», какой сигнал поднимают на мачте, если корабль готовится совершить поворот, и многое другое…

У меня в памяти остался поход балтийской эскадры с участием члена Главного Военного совета Военно-Морского Флота СССР А. А. Жданова и наркома Военно-Морского Флота адмирала Н. Г. Кузнецова. Это было не только подведение итогов летней кампании, но и своеобразная демонстрация боевой мощи растущего флота. Вместе со старыми линкорами вышли в море эскадренные миноносцы, сторожевики, подводные лодки. Целая армада кораблей, и главным образом новых, недавно вступивших в строй…

Настроение у моряков было прекрасное, им хотелось показать свое боевое мастерство. Корабли производили различные эволюции, а когда на флагманском корабле подняли сигнал: «линкорам атаковать противника артиллерией», над морем прокатились громовые раскаты орудий линкора «Марат». С миноносца, буксировавшего щит, сообщили: пять прямых попаданий.

Так что с флотом у меня были давние связи и поэтому, как только прокатились первые громы Отечественной войны, я был направлен в Таллин.

Мы вышли из Ленинграда 4 июля утром на «морском охотнике», а к вечеру перед нами замаячил зубчатый силуэт города. В светлых прозрачных сумерках в центре города все было по-старому: в пруду плавали утки со своими выводками, белочки прыгали прохожим на плечи, шумели ручьи, сбегая с утесов, в плетеных корзинках продавали цветы. Не удержавшись от искушения, я купил маленький букет незнакомых, похожих на колокольчики, нежно окрашенных цветов.

Человек с цветами в руках еще не вызывал удивления, хотя жизнь уже перестраивалась на военный лад. Создавался рабочий полк, истребительные батальоны. В цехах таллинских предприятий, там, где делали посуду и разный кухонный инвентарь, теперь готовились выпускать минометы и мины к ним. А в железнодорожных мастерских оборудовались бронепоезда, которые пойдут прямо в бой. Тысячи таллинцев шли по утрам с лопатами и кирками на строительство оборонительных укреплений. Война постепенно становилась бытом. Но так же, как в мирное время с учтивым поклоном официант ставил перед вами клубнику, залитую взбитыми сливками, и маленький оркестр, расположившийся в глубине эстрады, исполнял популярную до войны «Кукарачу».

В центре города, в кафе под большим полосатым шатром, сидели за столиками шумные компании: мужчины в легких кремовых костюмах, дамы в изысканных туалетах. Им некуда было спешить. Часами они просиживали за порцией мороженого, не торопясь, тянули через соломинку коктейли и тоже говорили о войне… со смехом и злорадством. Они не маскировались, не прикидывались друзьями Советской власти. Наоборот, они открыто ждали фашистов, ждали возможности вернуть фабрики, дома, магазины, ставшие в 1940 году народным достоянием.

Я выглядел, вероятно, нелепо — с пистолетом на ремне, с противогазом на боку, с чемоданом в одной руке и букетом колокольчиков в другой. Знакомый журналист, которого я встретил у штаба флота, смерил меня с ног до головы скептическим взглядом и спросил:

— Ты откуда же такой взялся?

— Из Ленинграда.

— А цветочки? Это не противогаз ли у тебя в дороге зацвел? Кстати, ты хоть умеешь им пользоваться?

— Не очень.

— Нам скорее потребуется винтовка, чем эти сумки, — с видом знатока произнес он.

— Ты думаешь?

— Не думаю, а знаю. Немцы-то у Пярну. Скоро и сюда подкатятся.

Я удивился: ведь Пярну — это сто тридцать километров от Таллина.

Однако, к счастью, мой коллега ошибся. Это «скоро» наступило лишь через два месяца.

Помнится, я зашел в Дом партийного просвещения, обширное белое здание, расположенное по соседству с Политуправлением Краснознаменного Балтийского флота.

В умывальной комнате я увидел обнаженного по пояс человека. Фыркая от удовольствия, он лил на голову воду, его лицо — продолговатое, худощавое, с большим выпуклым лбом — показалось мне знакомым.

— Простите, — неуверенно начал я, — вы очень похожи на одного ленинградца.

— Ленинградца? — переспросил меня незнакомец, вытираясь широким мохнатым полотенцем. — К вашему сведению, я и есть ленинградец.

Я удивился еще больше:

— Вы очень похожи на профессора Цехновицера… Мне доводилось слушать его лекции по литературе в Ленинградском университете.

— Похож на Цехновицера? — громко рассмеялся незнакомец. — Трудно быть похожим на кого-либо другого более, чем на самого себя.

Он начал меня расспрашивать о Ленинграде, и по тому, с каким вниманием он слушал, как интересовался всеми мелочами, я понял, что он живет думами о родном городе.

— А вы давно из Ленинграда? — спросил я.

— Кажется, целую вечность, — ответил Цехновицер, — хотя, впрочем, сегодня пошел всего девятый день.

Мне странно было видеть его в морской форме: в синем кителе с пуговицами, начищенными до ослепительного блеска, и четырьмя золотыми нашивками полкового комиссара на рукавах. Форма сидела на нем очень ладно, только в движениях не было той естественной свободы, какая свойственна профессиональным, кадровым командирам флота.

— Вас призвал военкомат?

— Что вы?! Пришлось не один бой выдержать. У них ответ такой: научных работников, видите ли, не берут. Я плюнул на все и послал телеграмму наркому Военно-Морского Флота. Ответ пришел немедленно, и моя мобилизация состоялась. Кстати, как вы устроились? — тут же спросил Цехновицер.

— Да пока никак. Намерен поселиться в этом доме.

— В таком случае приглашаю в мою спальню, то есть, простите, в мой рабочий кабинет, — сказал он с каким-то лукавством и повел меня в большой зал с высоким лепным потолком и широкими, как в магазине, окнами, где стояло около сотни стульев. Пройдя между рядами стульев, я увидел в стороне аккуратно сложенную кровать дачного типа.

2
{"b":"191450","o":1}