ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

У Виктора Федоровича вошло в привычку, приходя домой, быстро спрашивать: «Ося дома?» Получалось одно слово: «осядома».

— Нету никакого Осядома, — сердито отвечала Оля.

И папа менялся в лице.

Папин отъезд

В один из жарких июльских дней папа вернулся из института среди дня.

Оля спросила:

— Ты что так рано? — И вместе с Димкой подбежала к папе.

Все в этот момент были дома — даже Оська, у которого в это время сидел приятель — Павлик Соколов.

Папа обнял детей. По тому, как он обнял их — крепко, обеими руками — и заглянул при этом в их лица, Оля все поняла.

— Нянечка! — позвал отец. И когда она вошла в комнату, сказал: — Я ухожу.

Авдотья ахнула:

— Голубчик мой, да неужто? — Но удивления на ее старческом лице не было.

Оля быстро взглянула на няню, на папу, опять на няню и спросила отца:

— Ты куда уходишь?

— На фронт, конечно, — спокойно сказал Павлик.

Папа засмеялся и кивнул головой.

— Здо-орово! — протянул Оська.

— А я уж вижу, — солидно проговорил Павлик.

Отец Павлика, рабочий-фрезеровщик, уехал на фронт ночью 23 июня. Поэтому Павлик чувствовал себя человеком бывалым.

Через полчаса папа ушел из дому. А вечером он появился снова уже в военной форме.

Пришел Викентьев. Толстый и грустный, он сидел в кресле, опустив плечи, и вздыхал:

— А я-то… Квашней им, видно, показался. Два раза просился. Нет! Сердцем, говорят, не вышел и годами перешел. А ведь мне бы самое дело фашистов бить.

По болезни сердца Матвея Ивановича не взяли в Народное ополчение.

— Ничего, Матвей, — весело сказал отец. — Ты и тут поработаешь. Дела всем хватит.

Папа был совсем не похож на себя. Он сбрил бороду и усики и сейчас, в военной форме, выглядел удивительно молодым. Он держался прямее, чем раньше, ходил тверже. И в первый раз после смерти жены он говорил таким бодрым, громким голосом.

— На тебя, Матвей, надеюсь, — проговорил отец. — Ведь у ребят больше близких нет.

Матвей Иванович глянул на друга из-под седеющих бровей и сказал:

— Всё понятно, — и, помолчав, добавил: — Будь спокоен. Мы тут с нянькой управимся.

— А ты, Ося, остаешься в доме за главного мужчину! — сказал Виктор Федорович, мягко улыбнувшись. — Об одном тебя прошу: не убегай! Слышишь? Не убегай на фронт. Двое теперь из нашей семьи там будут: твоя мать и я. А твое присутствие там вовсе не обязательно. Мы и за тебя повоюем. Лучше помогай няне.

— Не убегу, — покорно вздохнул Оська.

Отец больше дома не ночевал. Еще раза три он заходил днем, ненадолго. Один раз Оська к нему бегал куда-то в Народное ополчение.

Потом Виктор Федорович уехал на фронт.

* * *

Две незнакомые женщины стояли перед няней.

Она сидела на диване и обмахивалась фартуком.

— Да вы садитесь, пожалуйста, — повторила она, по крайней мере, в пятый раз.

Но женщины не садились, только одна из них сняла жакет и повесила его на спинку стула. Было жарко и душно. Измученные жарой, волнением и нерешительностью няни, женщины нервно ходили по комнате.

Это были жены сотрудников того института, где работал Виктор Федорович. Из Ленинграда эвакуировали детей. Женщины уговаривали няню отправить всех троих детей и ехать с ними самой.

Разговор этот происходил не в первый раз: звонили по телефону, приходили сотрудницы. Не зная, на что решиться, няня советовалась тогда с Матвеем Ивановичем.

— Конечно, надо детей увезти в тыл, — отвечал Викентьев.

— А я не поеду, — кричал Оська. — Я всё равно не поеду.

— А тебя, во-первых, и не спросят, — ворчала няня. — Раз мать тебя прислала, значит, ты наш. Молчи, без тебя тошно!

Наконец, няня согласилась ехать. Вздыхая, она вышила красными нитками фамилии на детском белье, кое-что сложила…

И опять на нее нашло сомнение. Может быть, и война скоро кончится. А в пути дети могут заболеть.

Няня до сих пор не отвезла на сборный пункт вещи. Поэтому и пришли эти две женщины. Перебивая друг друга, они говорили няне:

— Так нельзя! Кроме вас, все давно сдали вещи. Послезавтра эшелон уходит.

— Ну, куда ехать? В даль какую-то, — вздыхала няня. — Еще по дороге Оська куда-нибудь денется. А здесь уж на своем месте. — Она морщилась от оглушительной стрельбы зениток.

— Вот видите, что делается, — говорили женщины. — А вы детей увезти не хотите.

— А мы стрельбы и не боимся, — сухо отвечала няня. — Надоело только.

Все-таки она обещала завтра привезти вещи.

А ночью Димка заболел ветрянкой. Брать его в детский эшелон было нельзя. А о том, чтобы Олю и Оську отправить одних, няня не хотела и слышать.

Новый знакомый

Четыре красноармейца несли по проспекту огромный серо-голубой газгольдер. Они крепко вцепились в него, чтобы не улетел.

А поднятые в воздух аэростаты серебряными рыбками поблескивали в лазурной высоте над городом, они несли сторожевую вахту. Необыкновенное открывалось на каждом шагу глазам Оськи.

Провезли большую пушку. Бесконечным строем шли военные. И на тротуарах тоже было очень много военных.

Памятник на площадке, напротив здания больницы был заложен землей, тщательно утрамбованной и кое-где прикрытой сверху дерном. «Конечно, это статуя какого-нибудь ученого, какого-нибудь знаменитого врача. Но какого?» — думал Оська.

Изучай-ка тут город! Только на парикмахерских, булочных и галантерейных магазинах прочтешь вывески. А ни на одних заводских воротах нет надписи. Даже с учреждений сняты доски с названиями.

Спрашивать дорогу было бесполезно. Какая-нибудь старушонка с кошелкой, которая до войны полчаса объясняла бы, как найти нужную улицу, и та теперь уклончиво роняла, пожевав губами: «Не знаю».

Но неизвестность делала оськины скитания еще увлекательнее. Его как бы окружали тайны.

Город, с его широкими проспектами, высокими стройными зданиями, садами и скверами, был огромен и прекрасен.

Оська переходил на другую сторону проспекта, когда пронзительно завыла сирена. Что-то резко хлопнуло. Еще и еще раз. Это стреляли зенитки. Дежурный у ворот загнал Оську в подъезд. Там уже стояли люди. Оська не успел оглядеться, как страшный грохот словно разорвал ему уши и тягостно отозвался в груди.

— Бросил неподалеку, — сдержанно заметил кто-то за оськиной спиной.

После грохота тишина казалась удивительно глубокой. Все молча ждали.

Прозвучал отбой. Оська выскочил первым и понесся за потоком людей.

— Там, там сбросили!

У Оськи стало как-то сухо во рту и в горле. Он заметил бесформенные груды кирпича и щебня. Удушливым облаком стояла в воздухе известковая пыль, смешанная с дымом. Где-то горело. Черные клубы дыма медленно и тяжело ползли из-за развалин. Оську толкали, почти сбивали с ног, но он упорно продирался вперед. Красная пожарная машина стояла передними колесами на тротуаре, задними — на мостовой. Пожарные тянули длинный шланг.

Бомба разрушила только фасад и угол здания. Часть дома осталась нетронутой.

С изумлением Оська увидел в третьем этаже комнату. Открытая с одной стороны, точно на сцене театра, комната висела в воздухе. На полу стояла кровать, держась на трех ножках, — четвертая повисла над провалом. На подушке, покрытой кружевной накидкой, лежал белый фланелевый заяц с розовыми ушами. Такой заяц был у Димки.

— Вон как срезала проклятая! — сказал кто-то позади Оськи.

Бледные лица людей, дымящиеся развалины — всё показалось Оське не только страшным, но и странным, точно всё происходившее приснилось ему очень отчетливо.

— Ты из этого дома? — раздался над оськиным ухом слабенький голос.

Оська обернулся. Перед ним стоял худенький белокурый мальчик лет девяти на вид, весь в известковой пыли, приставшей к одежде. Мальчик прижимал к груди измятую птичью клетку и ярко раскрашенный, но потускневший от пыли волчок.

Оська с удивлением посмотрел на волчок.

5
{"b":"191454","o":1}