ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Ее тут же успокоили, сказали, что Чеботарев только что прошел, что впереди еще пикетажисты Иванцова, — словом, не заблудится! И она опять зашагала вперед, торопясь на это странное свидание.

Иванцов хотел было уступить ей коня. Она заколебалась: давно не делала больших пеших переходов. Но тут же пришла мысль: если явится на лошади, получится, что стоит от остальных изыскателей наособицу. А такой «особости» Колыванов не простит.

Она со вздохом отказалась от лошади и пошла дальше.

Чеботарев был где-то недалеко. Иванцов сказал, что они только что попрощались. Ноги постепенно привыкали к сапогам, к ровному шагу, идти было довольно легко и просто: трассировочные метины виднелись одна за другой, как белые заплатки на серой шкуре леса. Срубленный мимоходом куст, небольшая сосенка или березка, которые еще встречались тут, недалеко от жилья, белея среди елей, как девушки среди старцев, — все делало тропу нестрашной. И дышать стало легче, куда свободнее, чем в кабинете Барышева, где произошла их последняя встреча, или у Тулумбасова, когда она заявила о своем желании пойти на прокладку трассы. Там она задыхалась, кровь била толчками в сердце, и все вокруг казались врагами, даже Тулумбасов, который на самом-то деле хорошо понял ее! Впрочем, это выяснилось уже в последнюю минуту…

Она шла и вспоминала все, что случилось с нею с того мгновения, как перед нею появился Колыванов. Впрочем, нет, воспоминания убегали значительно дальше, едва ли не к тому времени, когда она впервые увидела его, а может быть, и к еще более дальнему периоду, может, к тем временам, когда она только мечтала о человеке, которого полюбит.

Как это странно: мечтала, полюбила и… ушла…

А может, это случается чаще, чем люди думают? Ведь не о всяком уходе женщина говорит, иногда она и уходит и возвращается тайно…

Колыванов привлек ее своей мечтательностью. Было как-то странно видеть немолодого уже инженера, который умел разговаривать о будущем так, словно только недавно вернулся оттуда, — в командировке, что ли, побывал. Правда, это будущее было ограничено. Все, что Колыванов рассказывал, происходило на Урале, и даже не на всем Урале, а только на Северном. Позже Екатерина поняла, что мечтания эти не так уж далеки от детских придумок, и вообще стала различать эти детские черты в характере мужа. Но сначала…

Сначала была та полная слитность с любимым, то единство дум, чувствований, ощущений и мыслей, которые, вероятно, и называются счастьем. Зачем бы иначе ей тосковать по Колыванову теперь, когда они уже чужие друг другу? Воспоминания — вот что тяготит ее душу. Как это написал поэт?

Но не может злое расставанье
Удержать меня на расстоянье!
Я к тебе не вхож, и письма тоже,
Но зато воспоминанья вхожи!
Ты нечаянно припомнишь руки,
Сжатые в невыразимой муке,
Губы, искривленные, как болью,
Горькой неудавшейся любовью.
И, случайно голос мой услыша,
Ты заговоришь как можно тише
И, в толпе похожего завидев,
Встрепенешься, спутника обидев…[1]

А потом все чаще и чаще стало казаться, что правы те, кто говорит о Колыванове: «Ну, этот пороха не выдумает!» И становилось все обиднее, что отдала себя человеку незначительному, неудачливому. То, что казалось достоинством, например мечтательность, умение проникать взглядом в будущее, постепенно превращалось в недостатки: ведь мало мечтать, надо еще уметь претворять свои мечты в действительность! Барышев, скажем, никогда не распространялся о своих мечтах, но брался и делал!

А эти вечные разлуки, разъезды, пустая комната, одинокие вечера. Неужели мужчины не понимают, как тоскливо одной, как хочется хоть немного уюта, внимания, да и настоящего обожествления, наконец, — ведь она отдала себя! Разве этого мало?

Колыванов утешал: мужчина создан для того, чтобы воевать. С древних времен это его дело. Он — охотник, исследователь, покоритель мира. Женщина — хранительница домашнего очага.

Как бы не так! Велик ли очаг возведешь на тысячу рублей в месяц? Да и воевать приходится не только мужчине, но и женщине. Ведь не отказывается он от ее помощи, и ее тысяча рублей идет на строительство того же очага. А ей еще приходится постоянно защищать свое счастье и его счастье. Одни сослуживцы упрекают Колыванова в тугодумстве, другие — в неудачливости, третьи — чуть ли не в безделье. И на каждое обвинение она должна найти защиту…

А эти взгляды посторонних мужчин! Кто она — ни мать, ни невеста. Просто хранительница очага. Но хранительницей можно поставить любую старушонку, пусть обтирает пыль с вещей — благо их так мало у кочевников-строителей, — да готовит пищу — благо ее и есть-то некому, раз хозяин очага в постоянных командировках. А ее зовут то на вечеринку, то в кино, то на танцы, и каждый мужчина, который бросит на нее взгляд, не может не сказать: «И что вы нашли в Колыванове!» А это то же самое, что сказать: «Бросьте вы его, возьмите меня!»

Может быть, она бы все это выдержала, — ведь молодость проходит довольно быстро, — если бы не Барышев…

Барышев ухаживал за нею еще в институте. Блестящий доцент, из хорошей, как все чаще стали говорить ее подруги, семьи, он обратил внимание на студентку, вероятно, только из желания «закрутить» маленький роман. Тогда Катя устояла против соблазна. Очень может быть, что именно ее «устойчивость» и привела к тому, что доцент не забыл ее.

Впрочем, он довольно скоро разочаровался в научной и педагогической деятельности. Становилось модным совмещать науку и практику. Барышев не любил отставать от моды, была ли то мода на гавайские рубашки, сшитые в Столешниковом переулке, или мода на практическую деятельность. Настолько-то Барышева понимала даже малоопытная студентка, какой была тогда Екатерина.

Но Барышев умел быть импозантным. Встретившись с Екатериной через два года, когда она уже была женой Колыванова, Евгений Александрович воскликнул:

— Колоссально! Мы снова рядом! А знаете ли вы, что я из-за вас бросил Москву и научную карьеру? Нет, нет, я не жалуюсь, не думайте обо мне так плохо!

Что делать, даже и более опытной женщине, нежели Екатерина, такое признание понравилось бы. Одно дело сомнения ума, — неправда! — другое дело этакая подленькая гордость: «Вот я какая, из-за меня мужчины совершают безумства!» А Барышев умел быть последовательным.

Теперь-то она понимает, что Барышеву было тоскливо на далекой стройке. Он жил один, вокруг семейные люди, но в том возрасте, когда они еще не воспитали барышень-невест, которые ловили бы этого разборчивого женишка. Несколько девушек, работавших в управлении строительства, глядели на Барышева снизу вверх, но они не подходили к его исключительной натуре: что ему машинистки да секретарши! Ему хотелось раскрыть все богатство своей души, найти «ровню»! Вот он и прилепился к бывшей знакомой студентке — ныне инженеру строительства, вечно одинокой жене неудачливого инженера Колыванова.

Да не он ли и пустил эту версию о неудачливости Колыванова? Во всяком случае, он не забыл упрекнуть Екатерину Андреевну в том, что она не выбрала лучшего мужа…

Нет, ничего такого между ними не было. Просто с ним было не скучно, он умел заботиться о женщине, которая ему нравилась.

Правда, с той поры, как Колывановы попали под его начальство, Борису пришлось безвылазно сидеть на самых дальних участках. Но тогда Барышев умел объяснить эту отдаленность мужа «государственными» обстоятельствами, особым «доверием» со стороны руководства и прочими высокими словами. А Катя не додумывалась спросить: как же это так, неудачливому инженеру поручают самые трудные участки? Тогда она была еще наивна.

вернуться

1

Стихи автора. См. сборник «Пологая радуга».

21
{"b":"191492","o":1}