ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Он притворялся грустным, усталым. Он хотел отговорить ее от ненужного путешествия.

— А что будет со мной? — патетически воскликнул он.

— Просто снимут с работы, — сухо ответила она.

Он обиделся или притворился обиженным. Беседы не получалось. Когда он повернулся к двери, чтобы уйти, она остановила его:

— А угощение? Оно же денег стоит?

Он вернулся. Но теперь на лице его была ироническая усмешка. Собрал пакет — она заметила все-таки, что руки у него дрожат, — спросил:

— А почему бы тебе не взять это с собой? Угостила бы мужа!

Она готова была ударить его. Он искоса взглянул на ее побледневшее лицо, на пылающие глаза — это пылание глаз и бледность щек она чувствовала, — согнулся и торопливо ушел. А она упала на кровать, прикусила подушку, чтобы рыдания не были слышны за стеной, и как будто потеряла сознание…

А что же ждет ее теперь, когда ледяная стена отделяет ее от Колыванова? Когда даже ближайшие его помощники смотрят на нее как на соглядатая в своем стане?

Она осторожно поворачивается на своей постели из пихтовых веток, стараясь, чтобы не скрипнула хвоя, и вглядывается в лицо человека, сидящего у костра. Лицо это чужое, холодное. Колыванов записывает в дневнике отряда пройденный путь. Вот он задумался о чем-то, выпрямил плечи, поднял лицо к звездам, покусывая карандаш. Но даже и в минуту полной задумчивости он не повернулся туда, где лежит она и смотрит, смотрит, ждет хоть движения, хоть взгляда. Для него она не существует. Просто сбоку от него лежат три члена отряда, среди них женщина. Только и всего. Очень просто.

Она лежит, не закрывая глаз и не замечая, как слезы текут и текут по лицу. А может быть, это дождь? Хотя откуда же дождь, когда небо вызвездило так, что видны все звезды Волопаса. А это очень маленькое северное созвездие. Если оно становится видно на небе, надо ждать морозов.

Да, слезы на глазах и холод на сердце.

11

Первые две недели все благоприятствовало изыскателям: погода была сухой, путь лежал по сосновым борам, так что даже рубить тропу приходилось редко.

У них выработался ровный распорядок, облегчавший труд и сохранявший силы. По сигналу Лундина еще затемно вставали. Старый охотник умел так определять время, что Колыванов, вынимая часы из кармана и глядя на светящиеся стрелки, только пожимал плечами: подъем начинался ровно в шесть.

Пока завтракали и укладывали груз, начинало светать. И едва становились видны циферблаты инструментов, с которыми они работали, все были готовы двигаться вперед.

На ночлег обычно останавливались там, где застигала темнота.

И эти дни Иванцов часто догонял их на лошади, — в сухом лесу, кое-где прореженном топорами Лундина и Чеботарева визирная линия принимала все очертания безопасной тропы. Он привозил Колыванову известия о работе главной партии.

Главная партия визировала проложенную Колывановым начерно трассу, ставила пикетажные знаки, била шурфы, чтобы определить, какие породы лежат в основании будущего полотна. У них было много работы, и постепенно разрыв, или, как говорил Чеботарев, просвет между двумя партиями все увеличивался.

Скоро Иванцов перестал приезжать сам и отправлял ведомость с обозником, раз в три дня догонявшим Колыванова с вьюками свежего хлеба. Но вот-вот придет день, когда они оторвутся от базы и перейдут на сухари. Впереди Нимские горы, болота Колчима, туда на лошади не поскачешь…

В течение всего дня вели разведку, делали промеры, расчеты, все время, однако, торопясь вперед, на восток, измеряя успехи дня пройденными километрами. Закусывали на ходу, охотились тоже на ходу, с тем чтобы вечером, когда стемнеет, устроить настоящее пиршество. Пока что недостатка в пище не было. Лундин, ловко орудуя шестом, добывал множество кедровых шишек, которые запекали по вечерам на костре. Он считал, что кедровые орехи не лакомство, а лекарство.

Екатерина Андреевна шла наравне с мужчинами и выполняла свою долю работы вполне добросовестно. Но Колыванов довольно хмуро поглядывал на нее. Чеботареву иной раз казалось, что хмурость эта происходит оттого, что Колыванов жалеет Баженову, а иной раз думалось, что он просто недоволен ее присутствием.

В такие дни Чеботарев снова начинал считать Баженову соглядатаем в их группе и относился к ней подчеркнуто сухо. Впрочем, Екатерина Андреевна на все эти перемены отвечала только нечаянным взглядом, в котором светился невысказанный вопрос: «Зачем вы меня обижаете?» — и Чеботарев снова сменял гнев на милость. Он видел, что Баженовой трудно дается это изнурительное путешествие. Она переставала улыбаться к концу дня и долго отдыхала, раньше чем приняться за еду.

Однако они с удовольствием наблюдали не только те явления, что были связаны с их трудом, но и посторонние, так сказать, внешние изменения в природе и разные мелкие подробности на земле, в воздухе, во всем окружающем мире, о которых приятно было поболтать после работы.

Особенно почтительно все выслушивали мнения Лундина. Он в их глазах был главным отгадчиком и объяснителем всего, что встречалось им на пути. Чеботарев и Баженова искренне признавались в том, что лес для них полон тайн, Колыванов много лет не совершал таких путешествий, а Лундин жил в этом лесу с тем же спокойствием и приязнью, как если бы находился дома и пригласил их к себе в гости.

Так, увидев белых куропаток, неожиданно вылетевших у них из-под ног на полянке, покрытой кустистыми порослями красносмородинника, от которого шел нежный, но сильный запах увядания, они узнали, что зима будет ранней, скоро падет первый снег. Все это объяснил им Лундин, связав воедино раннюю перемену оперения у полярных куропаток и их внезапное появление так далеко к югу от привычных гнездовий. А ночью он разбудил их и показал первый сполох на севере, появившийся в этом году необычайно рано.

И они поняли, почему старик все время досадует на медленность их движения, — впереди была Колчимская согра, а по снегу ее не перейдешь! Но в лесу было так хорошо, что они не очень-то задумывались над прорицаниями старика.

Иной раз они по нескольку дней шли через ягодники, на которых никогда не бывал человек, и дивились обилию клюквы, перезревшей голубицы и черники. Лундин сделал для всех особого рода совки с прорезанными по краю зубцами вроде гребешка и объяснил, как надо «брусначить», то есть брать ягоды при помощи такового совка. Действительно, тут ягоды можно было брать лопатой.

Несколько раз они пересекали мелкие речонки, не отмеченные ни на одной карте. На берегах этих речонок, поросших таволожником и смородиной, малинником и плакучей березой, что роняла оголенные ветви в самую воду, начинал колдовать Колыванов. Как бы он ни торопился, все равно давняя страсть золотнишника, профессия, с которой он начинал детство, заставляла его остановиться над безымянным ручьем. Дно реки почти всегда было черно от топляков — упавшего и окаменевшего в речке леса. Колыванов выбирал местечко, брал простую эмалированную миску, черпал в нее песок с берега или прямо со дна речки и начинал осторожно промывать его вращательными движениями. Казалось, что он проделывает фокус. И хотя фокус был всегда один и тот же, все равно товарищи становились за его спиной, разглядывая, как постепенно смывается мутная глина, мелкий песок, как пустеет чашка, вот уже показалось дно ее, вот уже вода стала прозрачной, еще одно сильное вращение, всплеск вылитой воды, и на дне, в коронке черных шлихов из свинцовой руды, из шеелитовых зерен видна блесна.

И каждый раз слышался общий вскрик, как кричали бы при каждой удаче фокусника восторженные зрители:

— Золото!

Один раз показалось, что фокус не удался. Золота не было. На дне чашки остался сероватый, мелкий, похожий на пыль осадок. Чеботарев проворчал что-то насчет факира, который был пьян, но Колыванов словно не слышал его. До сих пор он, досыта полюбовавшись блесной, выплескивал ее обратно в реку, а теперь высыпал эти серые остатки в тряпку, тщательно нанес на карге место и только тогда объяснил нетерпеливым зрителям:

23
{"b":"191492","o":1}